те с Даней, весь угол был уставлен старинными образами — их не тронули после смерти бабушки Ефросиньи Варфоломеевны. В доме, особенно в непарадных комнатах, остался след ее незримого присутствия. Мне казалось, что я вижу ее фигуру — высокую, строгую, властную, медленно проходящую полутемным коридором, в длинном, волочащемся по полу платье»[6].
Филипп Александрович Добров — уроженец Тамбова, потомственный врач, всю жизнь прожил в Москве и работал в Первой Градской больнице. Его отца пациенты звали не «Добров», а «доктор Добрый». Да и Филипп Александрович полностью отвечал своей фамилии. Этот дом был пристанищем и в дни радости, и дни печали. В голодные годы они давали кров и пищу множеству людей. Для Даниила Андреева, после того как его, новорожденного, забрала к себе бабушка в добровский дом, где его стали растить и воспитывать как родного сына, Елизавета Михайловна Доброва стала «мамой Лилей», а Филипп Александрович — отцом. «Бусенька», к несчастью, умерла, заразившись от шестилетнего внука дифтеритом. Варвара Григорьевна Мирович, месяцами жившая под кровом добровского дома, оказала огромное влияние на подрастающего мальчика. В 1920 году юный поэт познакомился и подружился с Ариадной Скрябиной, которая тоже писала стихи и приходила в гостеприимный добровский дом. В 1923 году в этот дом вошел поэт, переводчик, троюродный брат А. Блока Александр Коваленский, ставший мужем двоюродной сестры Даниила Шурочки Добровой. Коваленский имел огромное влияние на Даниила и какое-то время был его наставником. В дневнике Ольги Бессарабовой перед нами откроются неизвестные страницы детства и взросления Даниила Андреева.
Во время Великой Отечественной войны старики Добровы умерли, Даниил ушел на фронт, а от квартиры, которую начали уплотнять еще в середине 20-х годов, осталось всего несколько комнат. Именно сюда Даниил привел после войны новую жену Аллу, которая была спутницей его друга художника Ивашова-Мусатова. Их роман начался еще до войны. Для Аллы была важна литературная слава ее избранника, начались домашние чтения очень «опасного» романа Даниила Андреева о судьбе интеллигенции в 1937 году «Странники ночи». Эти чтения не могли не обернуться катастрофой. Все слушатели романа, а также родственники Даниила Андреева были арестованы. Роковым образом были полностью сметены остатки добровского дома. Забрали супругов Добровых, Коваленских (Александр был закован в гипсовый корсет из-за туберкулеза позвоночника) и многих других.
К сожалению, в список читавших и слушавших его роман, составленный Даниилом Андреевым под давлением следователей МГБ, было внесено и имя престарелой Варвары Григорьевны Малахиевой-Мирович. Только чудом она избежала ареста. Анна Степановна Веселовская рассказывала, что должна была получить копию романа со дня надень, но не успела. Это ее и спасло. Сам же роман «Странники ночи» сгинул в недрах Лубянки. Единственный его экземпляр, спрятанный под половицей лестницы добровского дома, Даниил отдал следователям. В 1948 году Н.И. Гаген-Торн встретила в мордовском лагере Шурочку Доброву, в мемуарах она вспоминала свой разговор с солагерницей:
«— А кто эта, с косами? Москвичка…
— Доброва Александра Филипповна. По делу Даниила Андреева, знаете это дело?
— Ну кто в Темниках про него не слышал!
— Расскажите.
— Даниил Андреев, сын писателя Леонида Андреева, младший. Его мать, "дама Шура", как назвал ее Горький, умерла родами, и он остался у ее родных, у доктора Доброва. Не из тех ли она Добровых?
— Вероятно.
— Написал этот Даниил роман. За роман сели не только те, кто его читал или слушал, но даже сапожник, который чинил Даниилу ботинки, зубной врач, у которого он лечился, словом, около двухсот человек. Получили от 10 до 25 лет. Я про это слышала еще в тюрьме, а месяца два назад сюда прибыла с 13-го Алла, его жена, работает художницей в КВЧ <культурно-воспитательная часть>.
— По одному делу с Добровой? Как же их соединили?»[7]
А.Ф. Доброва-Коваленская не дожила до освобождения, умерла в лагере, ее муж Александр Викторович Коваленский добился разрешения привезти из Потьмы гроб с прахом жены. Урну с ее пеплом похоронили в Добровской могиле на Новодевичьем кладбище.
Сам Даниил Андреев, пройдя Владимирскую тюрьму, был освобожден в апреле 1957 года, будучи уже тяжело больным, умер в Москве 30 марта 1959 года. Вернувшись из лагеря, Александр Коваленский, абсолютно больной, жил на даче уже покойного академика Веселовского в Луцине. Его приютила Ольга Бессарабова.
Незадолго до этого умер С.Б. Веселовский. В конце жизни он был очень одинок. «Вокруг отца существовал какой-то вакуум, отсутствие друзей, коллег, среды, — вспоминает A.C. Веселовская. — Степан Борисович Веселовский скончался 23 января 1952 года в Москве и похоронен на Введенском (Немецком) кладбище. Эпитафией на его памятнике избраны слова из пушкинского "Бориса Годунова": "Закончен труд, завещанный от Бога"»[8]. Ольга Александровна все последующие годы была погружена в дневники своего мужа (затем она передала их его сыну Борису). Степан Борисович Веселовский вел дневник с перерывами в 1915–1923 годы. Последняя запись — в 1944 году.
После смерти Варвары Григорьевны Малахиевой-Мирович в 1954 году Ольга Бессарабова разбирала ее дневники. На некоторых страницах остались следы ее руки — вымаранные слова, абзацы, иногда целые страницы. Страх был связан как с гибелью всего добровского дома, так и с тем, что в 1947 году ее вызывали на Лубянку, где продержали пять часов, пытаясь выпытать сведения о близких друзьях. Особенно их интересовала личность и окружение художника Владимира Фаворского. Но Ольга Александровна уходила от любых ответов, которые могли кому-либо навредить. Через несколько дней ее сразил инфаркт, а вслед за этим в 1948 году инфаркт случился и у Веселовского. Ольга пережила своего мужа на шестнадцать лет и умерла в 1967 году.
Дневники Ольги Бессарабовой отличаются от традиционной по форме подневной записи одного лица; окончательный текст — результат соединения не только собственных заметок, но и чужих дневниковых записей, писем близких Ольге адресатов, документов, переписки между собой друзей и знакомых. По сохранившемуся разнородному материалу, вошедшему в дневники, очевидно, что Ольга Бессарабова хотела создать хронику своего времени. Известно, что в 30-е годы Ольга Александровна предпринимала попытку издать дневники, но безрезультатно.
При публикации перед составителем встала непростая проблема — отобрать наиболее интересные страницы дневника. В подготовке дневников принимали участие многие, кто делал это по велению сердца; новизна материала, литературное дарование и высота нравственных качеств Ольги Бессарабовой привлекли к работе большое количество людей. Выражаем благодарность за деятельное участие в подготовке книги Е. Гращенковой, О. Волковой, Дм. Громову, Т. Тепляковой, за техническую помощь — Г. Датновой, О. Мининой, за советы — Т. Поздняковой, В. Масловскому.
Особенную признательность выражаем дочери Ольги Бессарабовой A.C. Веселовской, а также И.М. Веселовскому, детям Н.Д. Шаховской и М.В. Шика — С.М. Шику, М.М. Шик(Старостенковой), Е.М. Шик, Дм. М. Шаховскому.
Н. Громова
Часть IМАРИНА ЦВЕТАЕВА — БОРИС БЕССАРАБОВХроника 1921 года в документах[9]
ВСТРЕЧА[10]
С Мариной Цветаевой я познакомился зимой 1920-21 гг. в начале января месяца в семье доктора Филиппа Александровича Доброва[11]. Семья доктора Филиппа Александровича Доброва занимала первый этаж и в подвале кухню и комнату в 2-этажном особняке в доме № 5 по Малому Левшинскому переулку. Квартира просторная, светлая, с высокими потолками, с 9 комнатами в 1-м этаже. Просторная передняя, красиво обставленная: круглый стол, мягкий диван и четыре мягких кресла, обтянутых декоративной тканью с розами, неяркого, блеклого цвета в розовой гамме, на круглом столе со скатертью ковровой ткани немного более яркой, чем мебель.
Из передней, направо, была приемная комната, красиво и строго обставленная. В этой комнате Ф.А. Добров принимал в определенные часы больных, которым, казалось, не было числа. Больные обычно предварительно записывались в доме или по телефону.
Я еще застал частную практику. Она была сильно ограничена против той, что была у Филиппа Александровича до революции. Он был очень популярен и уважаем как доктор, безошибочно ставивший определение болезней, и четко и быстро лечил. Он пользовался неограниченным доверием у очень широкого круга своих пациентов в своей округе Москвы — Пречистенки, Остоженки, Арбата, Поварской со всеми переулками.
Было очень трогательно, что в голодные 1918-22 годы, да и позже в гражданские и религиозные праздники, доктору Доброву неизвестные, любящие его благодарные пациенты передавали добротные продовольственные подарки. Как правило, безымянные… Окорока, колбасы разных сортов, сливочное и топленое масло, корейка и грудинка, балыки и сельди. И хорошие вина, и шампанское включительно. Вся семья так и не могла установить, кто же это делал с наилучшими пожеланиями. Откуда это… подносилось семье, так и не удалось выяснить. Делалось это молниеносно. Звонок. В открытую дверь просовывались корзины и букеты цветов или цветы в горшках. Эти подношения делались к пасхальным дням, к Рождеству и к Новому году, но были подношения и к 1-му Мая и к годовщине Октября.
Выше среднего роста, сутуловатый, с бородкой клином, пушистыми усами, как бы небрежно подстриженными, блондин. Характерный жест для Филиппа Александровича — поглаживание бородки книзу и реже — поглаживание усов. Голос низкий, приятный, баритональный. Густые брови и ресницы подчеркивали серо-голубые, глубоко сидящие глаза.