<ипп> Александрович неожиданно горячо и хорошо поддержал меня.
Вавочка на Тверской встретила небольшую процессию рабочих. На красном — белым: «Долой помещиков!», «Земля народу!». Демонстранты двух типов. Одни — суровые (это хорошие), другие — с лицами, какие могли бы быть у погромщиков и громил, пришедших в гостиную с твердым намерением бить зеркала и с убеждением, что ничего за это не будет. И впечатление от этой толпы рабочих совсем другое, чем от другой группы, несшей лозунги: «Долой войну» и что-то о земле тоже. У этих был вид фанатиков, верующих в свою правоту, право и требования и вообще как-то шире и идейнее. А в той толпе — «Долой помещиков», было что-то чрезвычайно конкретное и ничуть не дальше мечты об автомобиле, об этой шубе, об этой шапке, о женщине, о куске жизни. Стать буржуазией, а там хоть потоп. И были оттуда крики и окрики: «Шапки долой!». Этих приказаний не было прежде — шапки сами летели вверх, когда шли солдаты, когда несли: «Армия и народ!», или везли политических из тюрьмы. «Долой войну!» — выплывало при мне два раза, но толпа моментально рвала и мяла в клоки плакаты. Крики, гнев, свист: «Изменники! Предатели!»
Мне кажется, что «долой войну» относится вообще к войне, чтобы не было войн вообще на свете. Это война — войне. Но может ли быть такое? И как быть с этой войной?
Вавочка рассказала о работе Натальи Дмитриевны и Михаила Владимировича (Шик) в какой-то Исполнительной комиссии. Михаил Владимирович третью ночь не спит дома, что-то разгружает, организовывает, снабжает кого-то продовольствием. А Наталье Дмитриевне кротким голосом, очень тонким, как невероятно честный, молоденький околоточный, говорит о каких-то директивах, получениях, номерах и бумагах. Вавочка хотела было помочь работать там, но у нее от слов «директивы» и «номера» разболелась голова и она ушла поскорее.
Нина Бальмонт все эти дни паче всех обычаев суровой дисциплины и воспитательных мер и норм — отпущена на свободу. Она в упоении своих 16 лет носится по Москве везде, где надо. На ней где-то что-то красное, она была в Думе, какие-то там «гласные» и офицеры дали ей «много денег>, чтобы она добыла булок и яблок. И она все время что-то доставала, устраивала, наполняла грузовик продуктами (не сама, а только распоряжалась). Умолила какого-то булочника продать ее автомобилю все булки и вовремя прилетела-подкатила на «революционном автомобиле» домой с Виндавского вокзала. Эта быстроногая революция была отпущена «совсем одна» первый раз в жизни. Вся верна себе. Во всех своих движениях и делах.
Ночевала у Вавочки. У нее были гости — мать и дочь Ильинские. Мать добрая, умная серебряная дама, очень своеобразная. А девушка — тиха, мила, но как будто сидит где-то в розовой ватной и очень душной пудренице.
Трамваи еще не работают. Рельсы их безнадежно скрыты под снегом. Сегодня я с крайним напряжением воли вошла в берега работы в Архиве. В такие дни (третий день подряд) штемпелевать и нумеровать дела, журналы, бумаги какие-то! Ох! Штемпелевала с энергией достойной лучшего применения и сама не поверила количеству груд, прошедших сегодня через мои руки.
Воскресенье. Вечером.
Дорогая Олечка! Поздравляю тебя с новым (будущим) порядком в государственном управлении, но ни за что со старым. Довольно! Все сломлено, по крайней мере, у нас в Воронеже.
2-го и 3-го марта была усиленно расставлена полиция, и появилось несметное число жандармов и конных стражников на улице.
3-го марта вышел номер «Воронежского телеграфа» с примечаниями об искажениях смысла телеграмм. Была в воздухе какая-то подавленность. Все ходили и показывали пальцами на сытых животных полиции, коней и всадников.
4-го марта, суббота — для Воронежа очень знаменателен этот день. Утром уже все были на стороне нового правительства, а жандармерия и полиция обезоружена и арестована.
Ночью приехал поезд из Петрограда, с какими-то уполномоченными и отрядом, вооруженных солдат, которые сейчас же арестовали жандармов, а после и всю полицию. Много смешного рассказывают об этом, и я сам видел.
Утром я сидел и учил историю (отвечать), но пришел папа, и задыхающимся, хрипящим от радости голосом сказал, что арестованы жандармы, полиция и все стражники, и принес известие о телеграммах от Рузского и Брусилова и номер газеты «Русского слова», которую конфисковали сначала жандармы и полиция. Мы сейчас же вслух начали читать и прочли газету с начала до конца. Газету от 2-го марта! (А ты новости нам пишешь старые.)
Наш Воронеж от Москвы не отстает! У нас милиция — студенты, гимназисты, семинаристы, все ходят с винтовками, с саблями; ночью, несмотря на метели, стоят на постах.
Без четверти 10 часов, Шурка Плуталов принес телеграмму об отречении Николая «Мы Николай Второй…», и я сейчас же с этой телеграммой побежал к Полянским, затем к Марченко, а от них в С.х. Институт к профессорам и студентам. Потом к Caноцким. Но все смотрели косо на мою телеграмму, и внутренне трепетали от радости, а через два с половиной часа, то есть в 12.30, появился манифест об отречении Михаила.
На улице большое движение, толпы народа; солдаты, офицеры, студенты, гимназисты, штатские (но не было купцов), все это представляло яркое красивое сочетание цветов и материи. Серая солдатская шинель и каракуль, гимназическая шинель и тулупы мужиков, служащих с разинутыми ртами: «Что там пишут?»
Да! Воронеж очень даже перешел на сторону Нового правительства, и стал свободен, совсем свободным городом от полиции. Вечером в Хлебной Бирже был ученический «Митинг»! Митинг, гражданка!
Говорили свободно, толкли воду в ступе, но говорили свободно о войне и мире, об ученической организации и прочее. Но довольно необузданно, шумно вела себя толпа, и я выступил на трибуну, стал, и пришлось кричать, так как было в зале шумно, и шумно страшно. «Долой с трибуны» — кричали одной даме, которая выступила, чтобы сказать, что мы еще не совершеннолетние и что «Вы не задавайтесь невозможными для вас задачами, как-то: о пропаганде солдат, о положении дела и прочее…»
Когда разнесся мой громогласный голос, толпа затихла и дико громко раздались мои слова:
— Говорите, товарищи, о свободе слова, и не даете свободно говорить, не уважаете мнение противника, не уважаете самих себя, производя такой шум! — Но недолго была тишина, через три минуты опять был гвалт. Согнали с председательского места профессора Розанова (один из старшин «Семьи и Школы»), который сказал, что он не разрешит говорить о войне и мире; его сразу и согнали, и заорали многие: «Марченко!»
Его недолго пришлось упрашивать, и он, поблагодарив за оказанную честь, открыл митинг. За весь вечер пришли к тому, что нам, учащимся, нужно организоваться, и решили, что нужна комиссия и по два в нее представителя от каждой гимназии, включая женские.
Кончился митинг в 11.30, и я и Володя пошли быстрым ша-том домой. Была метель, но милиционеры все стояли на постах.
5-го утром я отправился к Саноцким и видел много курьезного на улице: серьезные, детски напыженные физиономии милиционеров-юношей, бутылки от вин, найденные студентами в Московской части, и еще многое другое. Ведь полиции старой у нас совершенно нет, а если и есть старые, то вытягиваются пред студентами и «едят глазами» начальника охраны города Воронежа Кашаурова (присяжный поверенный Городской Думы). 58-й и 59-й батальоны были на параде и перешли на сторону Нового правительства. Народу на улицах было несметное число. В два часа был назначен ученический митинг в театре, но вышел народным, выступали на трибуну и солдаты, рабочие, и гимназисты, и вчерашняя дама, которую опять прогнали с трибуны несмолкаемым криком и свистом.
Говорили наперебой, артист Никулин[270] был выбран председателем и умолял хоть немного разгрузить ложи, балконы и галерку, чтобы они не обвалились, и тогда только начался митинг.
От вступительной его речи весь театр стонал восторгами и одобрениями.
Выступали старые революционеры 1905 года, умеренные и крайние, даже и солдаты, из которых один сказал: «Выбирайте, граждане, в Учредительное собрание социал-революционеров и социал-демократов». Один говорил прямо о Республике, но ни один не забывал добавить или вставлять: «Встаньте, товарищи рабочие к станкам; солдатам по казармам, и на защиту свободы; купцам торговать, а не набивать карманы, а вам, молодежь, учиться!»
Говорили и за, и против Михаила Александровича. Кричали: «Долой Романовых!», и все это я слушал, и все это как сон. Да, Воронеж свободен.
Строчки Некрасова («Бессильная Русь») Никулин передал так: «Ты и всесильная, ты и свободная, матушка Русь!» Нескончаемые аплодисменты и одобрения. Затем вышел рабочий и сказал: «Представитель от завода» (оказалось, сбрехал) — и говорил хорошо, закричал благим матом: «Да здравствует Россия с социал-демократическим строем!» Театр затрепетал, зашумел рукоплесканиями, но Никулин стал на трибуну рядом с оратором и что-то ему говорил, но тот неумолимо бил себя в грудь и, как маг и чародей, потрясал рукой своей.
Наступило молчание, и Никулин попросил очистить хоть немного балконы, а то дальше не будет митинга, а с балконов кричали: «Рабочего! Оратора!» — и т. д. Но выступил другой рабочий и уличил первого, что тот не представитель от рабочих и от завода, а что сам вот выборный от всех рабочих города Воронежа и приглашает взрослых в «Ампир» (кино), кто хочет его слушать.
О решении рабочих на сегодняшнем митинге, чтобы привлечь в «Ампир» хоть половину народа, во избежание обвала театра. Занавес был закрыт, взрослые стали выходить, а учащиеся остались, но Никулин минут через пять вышел и сказал, что ученический митинг назначен в 6 часов. Но на него я не пошел, переутомился от новостей и ощущений и, во-вторых, отпустил маму к Полянским.
Движение, телефон, водопровод, телеграф, поезда — все это исправно действует. Не было ни одного случая, каких-нибудь беспорядков или схваток. Рабочие хотят просить, чтобы на время совершенно прекратили продавать спирт.