На вечернем митинге учащиеся решили, что нужно заниматься и учиться, не приходить и повторять старое, а никак не новое; так почему же будут страдать те, которые отдают долг свой Родине.
Вот, Олечка! А у вас в Москве, наверное, никаких митингов нет, тем более ученических. Еще раз поздравляю тебя с новым государственным строем. Почувствовала, выросла, наконец, Россия выросла на крови и слезах матерей, отцов, братьев и сестер, выросла и растет единодушием и верой в своих представителей народных — Думу; растет, живет, упивается свободой, дышит свободой, и хорошо, хоть и полусвободная, потому что до сознания в душе, в мозгах еще ни у кого не дошло, что свобода уже полная, и невольно каждый после тысячелетнего плена еще полусвободен! Я сужу по себе. До сих пор вижу, и как Америку открываю, что мы свободны, что свобода полная! Но этот чудный звук, слово «свобода», глух в сердце моем, чересчур крепко уж мы были не свободны и, если бы сразу вполне услышали бы и поняли это, то, пожалуй, и ослепли бы от вдруг (после темноты) засверкавшего звука «свобода», сверкает как ослепительный бриллиант.
Олечка, если я обрываюсь, не кончаю мысли, то это только потому, что я ослеп, я глух сейчас чувством и сознанием, и только упиваюсь вот сейчас словом «свобода». — Это самое дорогое на свете! (на свете).
Завтра в гимназии в случае разгильдяйства я скажу ученикам, что во имя свободы надо теперь же учится, заниматься (как можно больше), что мы юношество, мы будущие России, мы фундамент, не были бы слабым умом, не были бы гнилы, а брались бы за дело (свое, сейчас) и кончали бы его, а там гуляй смело и помогай Родине. (Надо потерпеть еще старорежимную школьную скамью, и не бросать, а хорошо ее прикончить, закончить во имя свободы!)
6-е марта. Утро. Газеты еще не получаем, а купить не успел, так как еще не выходил. Олечка! Ты пиши нам не о новостях, а о настроении в Москве. Все новое мы узнаем из газет, а настроение не попадает в газеты, и очень нам интересно.
Сейчас яркое, чистое, светлое солнце, иное, чем вчера, солнце свободы.
Ай, да 27 февраля, ай, да 1 марта, ай, да февраль и март! Сегодня ученический митинг в 7 часов в Бироле, а вчера постановление учащихся было засвидетельствовано несколькими десятками подписей о том, чтобы дальше ничего не проходили, а повторяли старое, и дадут это председателю директоров Бекеневу[271]. Посмотрим, что ответит этот чиновник-карьерист, возвысившийся нашими кровью и потом. Что-то начальство наше ученическое помалкивает и не думает, кажется, препятствовать. Сегодня вечером пишем тебе письмо на листке от Совета Рабочих Депутатов на обороте. Смысл этого листка также свидетельствует о единодушии и сознании рабочего класса, которое будет работать в единении с комитетом общественных организаций в деле устроения городской жизни и прочее. Да! Важно: Совет Рабочих Депутатов будет защищать интересы всех рабочих. Видишь, что у нас. А у Вас?
Будь здорова, дорогая Олечка. Да здравствует свободная Россия! Ай, да Российская земля! Ну, будь здорова, свободная гражданка, будь вечно свободная Русь!
Кланяйся Шурочке и Саше и скажи ему, что у нас на митингах, несмотря на присутствующих, молчащих преподавателей, громят их, громят старый гимназический тошнотворный строй.
Борис.
Милая мамочка, как вы все, родные мои? Получили ли вы, все мои письма о чуде трех дней Москвы — 28 февраля, 1 марта, 2 марта и все другие? Как все прошло, в Воронеже и как прошла Революция в нашей семье? Кто республиканец, кто монархист? Ты республиканец? Как дела всех моих анархистов, художника Бориса, изобретателя и политика Всеволода, и ученого агронома Владимира? Здоров ли папа, рад ли он республике?
Приветствую всех вас, граждане, маму, папу, братьев.
Мои дела: Архив, занятия к экзаменам в мае и текучесть жизни, была и много раз еще буду на всяких митингах, ничего на них не говорю, но от волнения каждый раз теряю голос!
От волнения и от сочувствия к ораторам, часто противоположным. Часто вижусь с Вавочкой и с Добровыми. Их дом — великолепный резонатор с чистыми отзвуками всех голосов жизни.
Очень люблю весь добровский дом, с головы до ног, и всех, кто в нем, особенно Шуру, Филиппа Александровича, Елизавету Михайловну и Данилу (Даню) — он еще маленький.
Посылаю Вам, родная, как историческую достопримечательность, Лисины неотосланные письма. Она, конечно, истребила бы их, но так как они касаются такого огромного важного момента, они ей самой будут впоследствии дороги.
Сохраните их, а ей о них пока не пишите, она о них позабыла.
В Москве пока спокойно, в Петербурге — нет. Бушуют солдаты и рабочие, силятся вырвать власть у Временного правительства. Бог даст, обойдется.
Нужна культурная работа, необходимо поскорее-поскорее осведомить людей, простые обывательские массы поймут, в чем их благо, их опасность, их права и обязанности. Хочу принять в этом участие — организовалось такое издательство.
Вот уже неделя со дня отъезда Михаила Владимировича, как мы живем с Лисиком вместе. Она энергично приходит с вечерних лекций с блистающими глазами. Готовится в то же время к курсовым экзаменам.
Я еще не теряю надежды попасть в Воронеж — уж очень о слепенькой старушке моей и маленьком брате соскучилась.
Солнце, ручьи, капель, — а у Вас? Напишите мне о том береге. А эту весточку им сообщите, и Лисины памфлеты прочитайте. Они интересны как записки очевидца. И в них только одна неправда — «что я обедаю».
Гражданин и брат Володя, расскажи мне про свои семейные и общественные дела. Какие газеты читаются в нашем доме? Я собираю все, что выходит из летучих Известий Рабочих Депутатов, «Вперед», «Соц. Демократ». Есть ли все это у вас? Володя, напиши, не надо ли тебе денег? Немножечко я смогу выслать тебе. На улицах и площадях много крымских белых подснежников. Привет всем гражданам нашего дома и <нрзб>. Оля
Завтра «Кружок Радости» соберется у Бальмонт. Они живут в старинном доме в одном из Арбатских переулков[272], и потолок у них со сводами, просторно и очень красиво. По-старинному нерасчетливо просторны огромные пространства прихожих — проходных служебных комнат, толстые невероятно стены, глубокие ниши окон.
Теперь нас уже 16 человек. Иногда будем принимать почетных гостей — гастролеров, если они захотят прочесть или рассказать нам что-нибудь интересное. Своих рефератов при гостях читать не будем. Наши рефераты о радости во всех, у всех народов, у всех, доступных нашему чтению, поэтов. Собираем ее во всех веках у всех народов и рассказываем свои находки остальным. При гостях свои рефераты не будем читать, тогда развеялась бы главная прелесть наших собраний, полная свобода мнений, дружественность. Никто никого не связывает, а общение наше только раскрывает и вызывает нас из наших хаосов и довольно еще туманных зеркал мысли, слов, образов. Это наше собрание будет «О текущем моменте». Прошлое собрание, так вышло само собой — нас всех закружила лирика Революции, весь вечер сам по себе пролетел во впечатлениях, рассказах, тревогах, в чувстве значительности и необъятности того, что происходит, чувстве ответственности, радости, страха, горя, тревог и надежд. Захлебнулись в эмоциях (а некоторые и в сантиментах, пылающих в груди) и с грустью и стыдом установили, что никаких отчетливых представлений и понятий обо всем, что совершается и что все это значит, нет ни у кого. Пришли все к решению — прежде всего, учиться получше и по возможностям и силам участвовать активно в жизни, в теперешних событиях и делах. Как кто сумеет и сможет.
…Необходимость не распускаться. Очевидная скудость (не скудость, а поражающее полное отсутствие!) знаний у нас в общественной, экономической и политической жизни страны. Учиться, учиться, учиться! Я подумала, как заслуженно презирала бы нас всех Люда моя Дембовская — с 5-го класса гимназии уже член Кружка, а потом и партийный работник.
Вавочка назвала нам ряд книг, которые необходимо прочесть, чтобы знать самую первоначальную азбуку политической жизни страны. Ах, ах, вот и оказались Девы Неразумные!
Наверно и Алеша Смирнов не захотел бы бывать с нами, недаром он говорил у Добровых, и у Бальмонт: «Если бы я увидел думающих девушек! Хоть бы одну! Ведь это мир бы перевернулся! Я не смеюсь, я горячо и искренно хочу этого!» Эх, если бы показать ему мою Люду. Я еще рада, что она не столько «думающая девушка» и умница, и не только «активный работник», или как это там называется, «партийный работник», но и красива она очень, так, что никак к ней нельзя бы применить пресловутый насмешливый синий чулок. Ей, прекрасной, не мешают стриженые волосы.
Много занимаюсь, готовлюсь к экзаменам. Недели полторы почти совсем не умею спать.
Это плохо, надо это перебить, а то стану слабонервной барышней, избави Бог от этой гадости.
Прочла в Кружке:
Растерявшийся лирик Фалалей.
Встретила революцию, как Дева Неразумная, без светильника. Первые три дня никуда не побежала за маслом, взяла и сама зажглась. Но вот теперь нет горючего материала. Ничего-ничего не знаю, с трудом разбираюсь в значении событий. Очень мало значат, а может быть, и ничего не значат, «сантименты, пылающие в груди». В горючем материале моего существа нет ни истории, ни философии, ни мистики революции. Никаких сведений, есть только лирика и эмоции — о, ну их совсем. Воздуху! Воздуху! Довольно лирики. Хочу знать, самые простые факты, события, какую-то связь событий, корни, источники и русла. И не так эстетно, беспредметно и «вообще» знать, знать, как вопиял недавно