[297]. Разговор с Натальей Дмитриевной Шаховской о бесплодно ушедшем годе, о растрате на впечатления. Я очень много «брала от жизни», а мне надо еще просто учиться.
Поклонение или критическое отношение к Керенскому у женщин часто переходит в кликушество, выражается клинически ярко. Я понимаю, что в человеке, в вожде можно воплотить судьбу страны, но этот господин с жестами мне что-то не нравится. Знает ли он сам, наверное, что именно нужно теперь нашей стране?
Мамочка, милая, я была в большом упадке, нервном, физическом. Ты не бойся, ничего страшного и болезненного нет. Просто утомление от многообразных впечатлений, не очень-то переваренных. Сама не устроена внутренне, и все кругом кажется не таким как надо, а каким именно — не знаю. Я не могу найти своего места и пространства в своем времени. Кажется, что делаю все что-то не то, что нужно, все не главное, а случайное. Не смейся, мамочка, я слышу тяжкие шаги Истории по жизни страны. «Грядущие события отбрасывают тень».
Особенно мне было трудно 25 июня, когда пришлось подавать свой голос за какую-нибудь партию. Я нарочно ходила с Шурой, с Добровыми и нашими друзьями по ночам на летучие митинги и слушала всяких агитаторов — говорителей, каждый говорил за свою партию, никто никого не останавливал. Кто хотел, говорил, а мы, вот такие, как я и Шура, слушали во все уши. Я слушала очень внимательно, хотела серьезно выбрать, за какую партию подавать. И не один-два раза, а много раз слушая противоположно говорящих ораторов, находила правыми и тех, и других, под конец стала даже плакать и перестала слушать, ну их всех. И я не то что отдала свой голос, а выбрала ту партию, за которую горой стоит один из всех, кто воображает, что если сделать все в стране так, как желает и мечтает, и предполагает сделать его партия, то все образуется, все будет хорошо и правильно. И когда я перестала барахтаться и бороться со своим неведением и невежеством (читать политические программы невыразимо скучно, программы эти не азбука начальная, а уже итоги больших знаний из тех областей жизни и отношений, о которых у меня нет даже представления, что они существуют), так вот я уже почти совсем махнула рукой на все это, что меня мучило, как вдруг, не знаю почему, я ясно поняла, что мне нужно самое простое. Может быть, оно для таких людей и есть самое верное и нужное: хорошо делать очередные дела, какие пододвинет мне сама жизнь и жизнь близких, дорогих мне людей. И если весь мир со всей своей культурой летит в бездну войны и всего, что они за собой ведут, то я не хочу цепляться за благоразумные какие-то клетки и просто включаю себя во все, что происходит. Я не настолько слаба (или сильна), чтобы быть только современницей, зрительницей и созерцательницей жизни. Я не хочу быть критикующим наблюдателем и оценщиком. Я просто человек и буду делать все человеческое. Мне как-то очень захотелось просто жить не для выдумок человечьих, а для жизни.
Ох, не умею думать. Но все-таки. Вот все горюют, что «пропала Россия», что надо бежать куда глаза глядят. А мне кажется, если и разлагается та или другая форма государства, то народ, люди, душа человеческая, ведь не привязана же к форме своего государства. Вроде как змея меняет кожу. Переболеет, а потом и живет, может быть, даже помолодевшая.
Да. А как же ушедшие культуры и цивилизации прошлых веков, тысячелетий, стран, все эти Египты с Ассириями, Миккенами, Римами, Афинами? Не знаю. Как-нибудь да устроено же все это и связано одно с другим. Все течет.
А пока что, кроме работы моей в Архиве — вот около дачи баба не справляется со своим огородом, а мужа у нее нет и много детей — вот и помогаю ей, как умею.
Вот видишь, мама, какая у тебя дочь-то мудрая дева. Ну и пусть. Хоть и блудная дочь (это в Новом Завете и у Рембрандта такой сын есть), а разыскала свое «хорошее». Надо просто жить. И ни за что на свете никуда из своей страны не хочу уходить. Если бы даже и представилась возможность. Теперь-то и интересно жить в моей стране и, если не участвовать самой, то хоть посмотреть, как это все тут устроится, образуется. А может быть, и мне придется что-нибудь делать кроме заработка и верхоглядства, и слушания разговоров. Надо просто жить, учиться, работать, когда нужно что-нибудь делать. Вот и все. Не охать. Не развеиваться. Помочь, кому нужно. Вот тебе помочь, чтобы братья кончили гимназию и пошли бы дальше учиться. А они окрепнут, станут на ноги, и ты отдохнешь, мамочка. Папа очень неумело, грубо и неловко, но, может быть, и верно, по существу, пытается «доказать свою правоту», что тебе трудно жить так и что-то надо изменить в корне в нашей жизни.
В Архив пришла «объятая ужасом».
По Мясницкой улице с вокзала шла медленно и внимательно смотрела на встречные лица.
И не видела ни одного ясного, спокойного, свободного человеческого лица, какое должно быть у всех людей. Все, все — не свободные, все покорные: трудом, нуждой, грубостью, суетой, деньгами, фатовством, трамваями, сутолокой, заботами. Ни одной улыбки, ни одного взгляда не сумела я увидеть в таком множестве лиц. Невидящие лики. Или это я слепая? Что именно нужно мне было увидеть? Меня как-то напугало, что из множества людей (от начала до конца Мясницкой) никто, ни один человек не взглянул ни на небо (утро чудное, как торжественный праздник), ни на землю — все бегут, бегут, бегут, как муравьи. А посмотрела в спину толпе — и спины то какие-то одинаковые, у каждого на плечах — своя заботушка, и бегут, бегут, бегут, как муравьи.
— Ольга Александровна, скорее выходите замуж — это очень приятно. В супружеской сцене даже ссора хороша. Так приятно потом примириться: — дачная моя хозяйка, Леонтина Игнатьевна, мещаночка, очень хорошенькая, цыганского облика. — Когда была в девушках, я ни за холодную воду, а теперь вот и замуж вышла, а суп варю, да еще на спиртовке.
У нее было множество поклонников, а Шурик — «идейный милиционер», по выражению его жены. Возможно, что милиционер, вероятнее, что не только милиционер, он идейный, но вряд ли доброкачественный гражданин, а Шурик был ревнив как черт и очень страдал по ней, и она его пожалела.
Ложатся спать очень рано, в 10 часов. Я была сначала очень огорчена, но сама привыкла засыпать так рано, стенка тонкая, и надо очень тихо и очень быстро заснуть, чтобы не мешать Леонтине Игнатьевне и Шурику за стеной. Они ничего не говорили, но я чувствовала, что они тайно ждут, чтобы мы поскорее заснули. Я поскорее гашу свет и сразу засыпаю. Это мне не вредит, а на пользу, и я покорилась обстоятельствам. Вот и отдохну за лето, я вставать стала раньше и легче, чем прежде, когда засыпала поздно.
Да воздух чистый, да езда в архив и обратно (стараюсь всегда у открытого окна вагона).
Леонтина Игнатьевна мила в своем простодушии и женских своих хитростях. Про своих приятельниц, которых я не знаю, говорит такие невозможные вещи и таким ясным голосом, что я научилась слушать ее голос и смотреть на нее, не вслушиваясь в ее рассказы. Она очень удобная рассказчица, болтает без умолку, совсем не требует реплик. В общем, вышло так, что мы друг другу не мешаем и Леонтина Игнатьевна прощает снисходительно все мои «странности».
— Неужели же не скучно гулять одной, молодой девушке? Неужели у вас нет поклонников?
О том, что у меня нет зеркала, Леонтина Игнатьевна рассказывает всем своим знакомым и однажды прибавила:
— И представьте, хорошенькая барышня, и не какая-нибудь эксцентричная.
Вообще в доме нашем процветает добродетель в лице дам, а зло где-то наказывается посредством «идейного милиционера». Он начальник какой-то части Москвы или «главный милиционер в Москве».
— И следователь, только мне Шурик не велел вам говорить это, он сказал: «Барышни очень хорошие, я доволен, что без меня ты будешь в их обществе, ты их не отпугивай, ничего про меня не говори».
К крайнему моему удивлению, кротчайшая моя Нина произвела на Леонтину Игнатьевну и ее мужа впечатление «эксцентричной барышни». Я так и не добилась расшифровки этого иероглифа в устах Леонтины Игнатьевны, так как в общепринятом смысле слова, определение Нины «эксцентричная» к ней подходит меньше, чем всякое другое. Ниночка очень скромна, добра, умна, с задатками трагической, несчастливой, судьбы в будущем. Не умею представить себе ее счастливой, и это очень жаль, так как Нина редкостно хороший человек, с глубоким чувством долга, ответственности, правды.
Вчера Шурочка рассказала о странной своей ночи с 29-го на 30-е июня.
Эсфирь Пинес[298] — в мужском костюме. Ночная чайная, за столиком компания шулеров. Шура думала, что это актеры представляются шулерами, а Эсфирь засмеялась и сказала:
— Да что вы! Самые настоящие шулера! Эта чайная — их сборное место. С ними и Жанна-наводчица — красивая женщина и еще какие-то люди с жаргонными названиями.
— А Эсфирь, кто же там?
— Не знаю, вероятно, как и я — случайная гостья (она дочь врача), Эсфирь, случайная знакомая Саши, сказала Шурочке, что интересно посмотреть ночную чайную. Шурочка и пошла посмотреть. Вот так, брат Саша! Знакомит сестру со случайной знакомой. Странно, что она всех знает там, в этой чайной.
— Да, мне тоже это показалось странным.
— Шурочка, а она случайно не из их компании или не сестра ли для этих ночных бабочек? А вы, может быть, сослужили случайно службу или как это там — украшение, вроде цветка в петлице?
Шурочка засмеялась:
— Ну, какое же я украшение?
— А может быть, не цветок, а какая-нибудь «приманка»?
— Ну что вы — мы выпили по чашке чая и ушли.
Эсфирь — дочь зубного врача, живет в очень буржуазной семье. Служит где-то, на работу ходит в женском платье, а обычно в мужском. Она не похожа на переодетую женщину, стройна, изящна. Голос и манеры, женственного юноши. Когда здоровается с женщинами, встает.