едневной человеческой жизни «обыкновенных» людей.
Родной, Лисик, много раз сквозь эту глухую стену молчания, какая с марта воздвиглась между мной и Воронежем, пыталась я пробиться с помощью заказных писем. И до сих пор не знаю, доходили ли они до Вас, и не происходит ли эта глухота и немота, от которой так тоскливо порою жить на свете, от безответности Вашей. Нужно ли говорить, как тяжело думать о болезнях и старости того берега, о невозможностях прийти на помощь матери, и лишениях всех близких воронежцев. Сегодня ровно два года, как судьба водворила меня в Киевский круг, который неразрушим с той поры, точно злыми чарами заколдованный.
Последние две недели живу у Тарасовых, освободилась комната, так как Аллочка с мужем реквизировали себе комнату у Балаховских[347] (там все расхватано реквизициями). Хозяева же, Бог весть на каких броненосцах на теплых морях. Скоро мне опять нужно перемещаться, но пока еще не знаю, куда. Представлялась возможность отдельно поселиться в Китаеве — пять-шесть верст от Киева. Но, кажется, это разрушилось безвозвратно. Адресом моим все-таки может оставаться Деловая 6, кв. 2.
Мы сильно сократили уже свои аппетиты и вкусы, хлеб у нас дошел до 17 рублей фунт. Соответственно и все остальное. Распродано кое-что из скарба и спешно сочиняю новую детскую книжку. «Местов» же таким инвалидам, как я, не уготовано, хотя обещания есть блистательные. Возможно, что мне будет заказан перевод истории философии Фуллье[348] — это может прокормить меня с отчислением мамочке в течение полугода. Михаил Владимирович тоже ищет для меня литературных заказов. Он ожидается в Киев со дня на день. У него есть крепкая надежда, что я поеду с ним в Сергиево, куда он и Наталья Дмитриевна зовут меня уже с февраля.
Что и как будет дальше с богохранимым градом нашим, кроме обещания, что дрова возрастут до 10 000 рублей за сажень, ничего верного не предскажешь. С 15 по новому стилю ожидается иноземное иго. Относительно его обыватель вправе применить к себе еврейский анекдот об известном споре саней и телеги, кто из них для лошади лучше. В жизни известных тебе лиц все идет утеснено и сурово, как подобает в горне всемирных катастроф. Наташа Березовская ходит на поденную, на огороды — 200 рублей в месяц, а главное из-за чего ходить — 4 еды в день досыта. У них же в доме две и не досыта, часто без хлеба.
Хотелось бы знать, Лисик, о твоих делах, книгах, чем душа жива. Передай маме (моей), что Леонилла Николаевна часто вспоминает ее и Леокадию Васильевну и говорит, что мечтает еще повидать их и отдохнуть душой в их затишье.
Таня (Березовская) усердно и серьезно держит экзамены. Увлекается Платоном и вообще философией. Алла числится здесь в Народном классическом театре на 2,5 тыс в месяц жалованья, но пока дали только полжалованья, а на другую половину надежды слабы (Константин Прокофьевич третий месяц не получает из госпиталя ничего). Скоро приедет сюда студия Аллочкина[349], привезут Снегурочку с Аллой в заглавной роли и «Пир во время чумы». Эти надежды ее окрылили. Она очень томится в Клеве, томится по Москве. А ты, Лисик? Я старый человек, и то мне трудна духота провинциального быта, отсутствие широкого русла, отсутствие воздуха творчества и умственных живых интересов. Для меня лично я, впрочем, вполне представляю такую оторванность от культурных центров, где я себя очень хорошо бы чувствовала, но это должна быть уже настоящая глушь, с монастырем поблизости. Или на полгода — морской берег. Все это стало как долина Тигра и Евфрата — далеко и недоступно.
Леля с Инной хотят пробиться в Одессу к Павлику, и меня зовут, у них там дача и Гастрономическая торговля. Но условия дороги такие сыпнотифозные, удушливо-насекомые и головоломные, что ни я, ни они, кажется, никуда не сдвинемся от тарасовского очага. Леля окончила кинематографическую студию, слушает в другой студии курс, и летом будет играть в детских спектаклях. Очень больна Наталья Николаевна[350]. Завтра везем ее в Алекс<андровскую> больницу — у нее такое сильное кровоизлияние из легких, какое она, по словам докторов, едва ли переживет. Кружок наш к лету распался. Ибсена мы кончили и раза три разбирали Шекспира.
Надежда Сергеевна писала мне раза два о Борисе, но я так и не знаю, что он делает в Москве. Еще Надежда Сергеевна писала, что Добровы, Саша и Шура собираются в Воронеж. Осуществилось ли это, и если да, то, как они устроились?
Обнимаю тебя, родной мой Лисик. С нежностью и благодарностью вспоминаю, как терпеливо, кротко и любовно возилась ты с моими немощами наш последний общий год. Прошу также о глухонемом брате моем написать и что слышно об Оскольцах[351].
Обстрелы, выстрелы. Из дома выходить нельзя. Сшила много кукол для детей прачки, сапожника и других семей, живущих на нашем дворе. Как дети рады были куклам! Одна мать заплакала «от благодарности». Скорбно.
Золотые и солнечные дни. Улицы и многие дома пустынные, вымершие. Еще нельзя выходить на улицу. Обуяла дерзость и из Ботанического сада принесла сноп чудесных осенних веток. Нигде по дороге не встретила ни одной, хотя бы собачьей, души.
Борюшка и Всева на фронте, не известно, где, живы ли?
Вчера уехал на фронт Боренька со своим особым железнодорожным дивизионам. Ох, не запомнила название. В доме ничего не было, чем накормить бы его в дорогу или дать с собой.
Вчера фронт белый[352] пришел в Воронеж. Беспрерывная пальба, стрельба, буханье всех видов оружия.
В доме очень чисто и красиво от цветов маминых. Запасла много книг. Из дома выходить нельзя. Печей топить нельзя. Никаких продуктов в доме нет. Редкие выстрелы орудий похожи на колокол. Палочные и ременные звуки ружей и суетливое тарахтенье пулеметов. Рамы окон звенят и охают. Солдаты, пригибаясь, бегают с места на место, иногда прыгая в ямки. Я не могу понять, кто от кого защищается, кто нападает — они все одинаковые. Как они узнают, в кого стрелять и кого защищать?
Чтобы не кричать несколько раз укусила руку. А когда заваривала морковный чай и пролила кипяток на ногу, было хорошо: несколько минут было только физически больно и ни о чем не помнилось. Красный и белый фронт, убитые, пропавшие, расстрелянные, повешенные
Черная чужая собака убила двух кроликов и двух крольчат Володи.
Мамонтов[353] собирается на Москву. Голод. Мама одна ходила в лес за хворостом. Она ушла потихоньку, я не уследила. Никто не отнял. В доме скорбно, голодно, холодно и не-одето.
Приписка 10 октября 1964 года из календаря:
19 октября — День Победы Красной Армии под Воронежем. Начало разгрома Деникина.
В доме: мама, Иван Васильевич, Володя, Всевочка и, кажется, я. О Борюшке вестей нет. Три комнаты без стекол — забиты. Живем в кухне и в спальне. В детской — куры. Валя и Шурочка[354] уехали на юг. В городе белые. Голод. Холод. Грабежи. Убийства. Смерть. Паника. Предательства.
Город, который терпит на одной из своих площадей (кажется, в Круглых Рядах) повешенных людей[355], и ходит смотреть на них с женами и детьми. Одна из повешенных — женщина, чекистка.
Во время обстрела дала мамочке пачку старых писем брата Николая, американца нашего, студенческих и позднейших. И мама «была с Колюшкой» несколько дней. А я опять шила куклы для детей на дворе, а одну с прелестной фарфоровой головкой в белом кружевном кринолине оставила себе.
У меня много книг. После итальянского Ренессанса живу в Средневековье.
Мама. Какая в ней моральная сила, красота, высокая простота. Вот когда она встала во весь свой рост. И моменты оцепенения. На главной улице (около I Мужской гимназии) лежат два трупа лошадей. Один из них застыл в позе, встающей с земли. Крутая шея, стройные ноги, чудесная грива. Как изваянная пленница в невидимых путах не может подняться. Я в жизни не видела таких красивых живых лошадей. Каждый ее мускул, вся она — дивной красоты изваяние великого художника. Я потеряла чувство времени, смотря на нее.
…«Ритмы управляют миром»…
Пылающие Серафимы. Созидающие Херувимы. Мудрые Элоимы.
Мне кажется, образы этих ангелов, созданы поэтами и художниками в моменты больших катастроф — стихийных и политических.
Чувствую тонкую грань от яви к сну, то есть, не к сну, а ко всем этим представлениям? Может быть, еще, еще немного, и тонкая хрупкая эта грань (сознания?) может разрушиться. Не позволяю себе ни жалоб, ни лени, ни уклонения от очередных дневных дел и обязанностей, начиная с тщательной уборки комнаты, в которой живем — и «личной гигиены», опрятности.
Я и мама боремся с оцепенением, которое сковывает нас после принятия пищи — чечевицы и моркови. Конечно, без соли и без хлеба. О сахаре — даже и в голову не приходит. Чечевицу варим жидкой кашей, морковь — крепким наваром, вроде супа или компота. Натираем сырую на терке. Эй ты, голод! Еще не озверинил нас! Когда кто-нибудь заходит к нам, мама кормит этими яствами на чистой тарелке, на скатерти, с чистыми блестящими приборами. Это ошеломляет гостя иногда до слез. Но почти никто и не бывает — наперечет, кто-то со двора, из соседей, Зиночка.