Мы живем в темной спальне. Не стукаемся, потому что все (я, Володя, Всева) лежим в постелях. И одна мама двигается среди нас. У нас бывают фантастические ночи, я и Володя бредим, кто во что горазд. Всева уже перестал бредить, он встает и кое-как помогает маме, но слаб так, что еле двигается. И мамочка сама почти без сил. Сыпной тиф.
Всева, я и Володюшка, (а Боря в Харькове) переболели сыпным тифом.
Только бы мама не слегла до того, как встанет кто-нибудь из нас. Кто сбережет ее тогда? Папа на станции Анна[358]. Планы: Мама — учительница в Рамоне[359] или где-нибудь в деревне, а я с ней, пока встану на ноги, потом буду работать вместе с ней. Папа с нами будет жить.
Семья Вали. Зина Денисьевская. Толстов. Семья Жени. Мама святая и живая. Помолодевшее от худобы и прекрасное лицо, отрешенное от всего злого в жизни. Мама — свет и тепло.
(Приписано потом). Я ухаживала за Всевой, который заразился тифом в отряде Буденного. За мной ухаживал Володя. Не помню ничего в течение двух недель — с момента, когда утром на Рождество (по старому стилю) я в черном платье, только что причесавшаяся на две косы на висках, стояла у кровати своей в столовой. У меня закружилась голова, и я двинулась, чтобы прилечь на кровать, Володя был близко, и я сказала, это я помню: «Накрой, Володюшка, холодно». Потом помню только свой крик (громкий): «Маму, не пускай ко мне! Гони, гони от меня маму! (чтобы не заразить). Потом — какая-то секунда, сейчас же утонувшая, момент: мама в спальне уговаривает меня лечь на папину кровать — здесь чисто, здесь тепло, здесь тумбочка. Я как-то не понимаю, что надо сделать, и опять все исчезло до момента, когда мама подошла ко мне с тарелкой горячего бульона и просила меня съесть хоть ложку: «Возьми, ну не бойся, тут фрикадельки. Это бульон, ты согреешься». Я, вероятно, не хотела или не понимала. Мама заплакала: «Олечка, милая, для меня съешь, съешь за меня». (Так в раннем детстве — за маму, за папу, за Колю, за Борю, за кошку… пока не съедалась тарелка.) Я засмеялась: «За маму, за Цацу, за кошку?» И съела тарелку супа с ложки из маминых рук. Заснула. Это было как эликсир жизни — этот бульон. Володя потом говорил, что с этого дня я пришла в сознание. Где же была я, эти две недели. Или больше?
Приехала Лида Малахиева из Старого Оскола. И там нет никаких вестей о Николае Григорьевиче. Да. Несомненно, его нет в живых.
От Лиды сегодня узнала, что Всева Бессарабов поправился уже от тифа, у Володи миновал кризис, и Оля тяжело больна.
Иван Васильевич куда-то уехал, Анна Петровна одна надрывается за всех, и над всеми.
Стало беспокойно на душе, показалось ясно, ясно, что Оля должна умереть. Хотела сегодня же зайти к ним, но была голодна и замерзла. Да и боюсь занести в нашу семью заразу. А возможно все-таки, что на днях зайду.
…В Терновой церкви[360] — к каждой службе от 15 до 20 гробов; теперь гробы возят на салазках, как сундуки…
Вчера мама принесла воду из колодца на той стороне улицы (через мост). Полчаса она рубила лес, чтобы воду можно было достать. Володя и я еще не встали. Всева только на днях поднялся, слабый. На нем лежала забота о нас троих, о девяти кроликах и 17 породистых курах. Корм сегодня кончился. Денег нет совсем. Чугунную, стоящую на полу печь Всева топит ставнями, бочонком, кухонным столом, корытом и другими горючими материалами. Город дров не имеет, деревня не везет. Вырублена Архиерейская роща, часть Ботанического сада, лесные посадки С<ельско>хоз<яйственного> Института, Грачиный лес. И почти все заборы и сараи растасканы и сожжены. В теплой комнате, где мы живем, 2–3 градуса ниже нуля. Девичья, дет-екая и моя (бывшая гостиная), забиты. В столовой — 8 градусов.
Живем в темной спальне и не знаем, есть ли солнце днем и месяц ночью. Когда топим чугунку, бывает 4-5-6 градусов тепла. Чугунок разожжен, труба падает на больного Володю, если чурбак положить как-то там вдоль, а не поперек печки, как уверяет Всеву мама. Всева и чугунок ухитряются поить и кормить нас.
В доме есть сейчас: 1 фунт белой и 2 фунта черной муки и 2 столовых ложки соли. Завтра кончится бывший петух, погибший за то, что он намеривался уйти из этого мира, где не хватает племенному Лангшану[361] корма.
Как только встану, отнесу знакомой торговке брошку с жемчугом, кружева и кружевную скатерть — для хлеба, соли и дров. Купим у хозяина Кюи доски от нашего сарая. Соседи обещали дотащить доски до нашего порога.
Я встану, встану завтра. Необходимо деловое: что сделать? Не соберу голову — что же сделать в первую очередь?
1) отобрать вещи для продажи. Сговориться с торговкой (как же добраться до нее?)
2) собрать в одно место, в ящик тумбочки — золото и серебро.
3) вытащить из комода материю и отдать кому-нибудь сшить белье для мамы — чтобы чаще менять ей — прачку не добыть ни за какие деньги, — дров ни у кого нет.
4) Володю удержать в постели и добыть корма. Поручить — добыть за плату за этот труд.
5) Рубцовым отдать комнатные цветы. М<ожет> б<ыть>, хоть некоторые спасти. Многие мамины любимицы уже погибли и держатся — замершие. Панданусы, алоэ, плющ, пальмы трех пород, филодендрон, пирус, араукарии, апельсины, лимоны, олеандра, фикусы и много других — азалии, чай, белые звездочки («фата невесты»), желтофиоли и много других. Луковичные, герань, флоксы.
6) для мамы попросить соседку Попову испечь белые хлебцы из белой нашей муки. Это хорошо, что она есть.
7) из пшена на кофейной мельнице сделать муку и смешать ее с черной мукой для пышек и для супа нам.
3 февраля Боже мой.
У мамочки не брюшной, а сыпной тиф. Явление Зины.
Мама, мама, мама. Смерть близко.
Была вчера у Оли. Кошмар… В маленькой полутемной комнате, выходящей окнами в коридор, лежат: Володя, Оля и Анна Петровна. Всева только с неделю как встал и единственный двигается.
В комнате чугунки. Во время морозов до —2 градуса. Лежат в шубах, шапках и платках. Есть почти нечего. Одно пшено.
Дров, конечно, нет. Жгут столы, стулья, кадки, доски. Принесла немного муки и пшена. Потом опять сбегала домой принесла кислой капусты, моченых яблок, немного хлеба…
Взяла сшить две рубашки… Они все были рады, что я пришла. А я радовалась, что могу им доставить радость, и чуть не плакала… разве это помощь? Что я могу сделать? Боюсь, что Анна Петровна умрет. Она очень истощена и измучена душевно. И, кроме того, у нее что-то вроде аппендицита. У Оли кризис миновал, но она рано встала с постели, и опять свалилась.
Она очень побледнела и похудела. Живет только своими сказками — о саде, о лете… она тоже может умереть.
Мне не страшно, что я могу заразиться тифом, но не хотелось бы все-таки приносить болезнь в дом.
А впрочем — пусть все идет так, как суждено. Нездоровится. Не то лихорадка, не то инфлюэнца. Температура круглые сутки 37,2.
Эти дни полны каких-то больших переживаний, но оформить их в слова у меня нет ни времени, ни сил…
Утром торопилась, прибираю, готовлю какой-нибудь кисель для Анны Петровны, страшно тороплюсь забежать к ним, потом открывать больницу.
Умерла Леокадия Васильевна Полянская, тетка Николая Григорьевича.
…Захожу к Бессарабовым часто, раза два в день. У Анны Петровны доктор сначала нашел брюшной тиф, но, кажется, на самом деле оказался сыпной.
Она очень слаба и плоха. Оля второй день как встала опять. Через силу двигается, работает, ходит к соседке-торговке, за доктором (сегодня). Холод, голод, физическая слабость. Душа разрывается от бессилия помочь, как следует.
Все эти кисели, супы, сторублевки — все это соломинки, которые стыдно даже бросать утопающим… Ах, Боже мой! Сегодня шла с Олей к доктору, был тихий зимний вечер.
Холодный, с дымно-розовым закатом, с голубым хрустящим снегом. Везде вставали серо-розовые столбы дыма.
Все казалось совершенно нереальным. И мы говорили о том, что нужно делать, если Анна Петровна умрет.
Я рассказывала Оле, как надо обмывать и одевать покойницу… И было такое странное состояние. Все стало казаться призрачным.
Мама слаба. Денег! Доктору, прачке, соли, хлеба и масла. Вчера со станции Анна папа прислал муку, пшено, мыло. Мамочка почти не обратила на это внимание. Мамочка слегла 1 февраля (новый стиль).
5 февраля 39,9 — 40,1 температура;
6 февраля 39,6 — 40,0 температура;
7 февраля 39,5 — 39,5 температура;
8 февраля 39,1 — 39,0 температура;
9 февраля 37,5 — 38,0 температура;
10 февраля † в 7 часов утра.
Годовщина встречи с Олей. Жуткие дни. Анна Петровна умерла сегодня утром. Не перенесла кризиса.
Накануне я очень спешила, молоко свернулось, и я сварила кисель на сыворотке. Некогда было сделать что-нибудь другое. Но мне было стыдно и на другой день я начала готовить рано, с 10 часов, сварила ее любимый рябиновый кисель, кофе с молоком и понесла.
А Всева, открывая дверь, встретил меня словами: «А мама умерла».
Было странно, жутко и мучительно стыдно за то, что пока она была жива, я не все сделала, что могла бы, раздумывала над тем, что много картошек уйдет на крахмал, что приходится тратить сахар, и т. д. Эх! И весь день вчера было горько, тяжело, стыдно на душе…