Всева собирается на юг, авиатором. Нет сил удержать Всеву. Я, кажется, опять заболеваю. Отдохнуть, уснуть. Маме спокойно?
Последняя ночь в доме № 2, на Терновой улице.
Уехал в Ростов Всева с авиационной частью, без белья, с куском хлеба и 500 рублей денег. Всева, Всевочка… (я заплакала). «Олечка, куда же ты денешь меня, такого солдатища? Там я и понадоблюсь, и получу специальность. Ты не бойся. Тысячи таких, как я, нужно же родину нашу защищать. Почему же не мне именно? Ты поправляйся, окрепни, успокойся. За Володю не бойся, подавно ему будет хорошо, он знает свою дорогу».
Всевочка так просто и так мужественно говорил и был так добр и спокоен.
Новый адрес: Большая Девиченская № 28, квартира 1. Дом Андреевой.
Борюшка приехал с фронта. Он не знал… Случайно застал брата Володю в нашем прежнем доме, вбежал в столовую, увидел наш буфет, кресла, и Володю в столовой. Володя в ту же минуту сразу увел его оттуда.
До Бори дошел слух о маме, но наверное он не знал еще.
Родная моя, за 5 минут до отправки оказии пишу, поэтому буду краткой. За эти 9 месяцев молчания Москвы я пыталась несколько раз писать Вам и Михаил Владимировичу. Прежде всего, вот мой адрес: Ростов-на-Дону, Средний проспект, 356, квартира 20 (Епифановых). Я здесь уже 3 месяца. Из Киева уехала в октябре[362], гонимая голодом и холодом. Жила до Рождества со Скрябиными в Новочеркасске[363]. Они, между прочим, переселяются в Ростов, что облегчит мне устроение в том случае, если решу устроиться и на дольше здесь.
Ростов — чужбина и пустырь духовный, ссылка и школа смирения[364]. Скоро в Москву собирается Т.Ф. Скрябина и меня зовет с собою. Если немощи позволят, поеду (ненадолго, за работой). Здесь кое-как налаживается заработок, но мне хочется чего-нибудь более подходящего, чем лекции в театре. На это не хватает голоса и здоровья. (Есть далекие театры, а старые нас плохо слушаются.) Из Воронежа нет вестей. Из Киева тоже. Не знаю, живы ли мои близкие. И вот пишу с великим душевным стеснением — живы ли? О московской дороговизне такие жестокие легенды. Пока хватает сил и терпения на то, что Бог дает. Да пошлет Он и милость все снести до конца, и спасти душу для царства нетленного. Передавайте М.В. мой адрес и скажите ему и Наташе[365], что все у меня цело наше и общее, крепко и свято. Обнимаю. Привет всем, кто уцелел от жатвы смертной.
Дорогой, дорогой, бесценный друг!..Слов нет, как рада услышать живой голос Ваш! И так неожиданно принесся он из Ростова! Пытаюсь и я послать Вам хоть словечко. Хотя я как-то разучилась совсем слушать себя и говорить о себе. Жизнь странная была, чудная! Точно самых разных людей, случайно собранных, закупорили в огромную бутыль, и все время безостановочно эту бутыль трясут, переворачивают вверх дном и на стороны. Но, вопреки всему, молнии небесные время от времени прорезали не только воздух, но и самые стенки этой темницы. И благость Бога и доброта людей неизреченны и неисчерпаемы! Как жилось, как болелось, как терпелось, как работалось… Об этом не расскажешь. Здоровье мое ненадежное. Главная ненадежность его относительно работы: всю зиму не работала и сейчас в безделии.
Остатки друзей общих, задержавшихся в Москве, живы: Добровы, Готовцевых[366], семья Шик, Анна Васильевна Романова[367] опять живет в Москве, Шура Доброва и Эсфирь живут в Ростове с Вами, Татьяна Алексеевна (Полиевктова) и ее дети живы. Обнимаю Вас, обнимаю. Господь храни Вас. Н. Бутова.
Дорогая-родная моя! Недавно я писала Вам в конверте Михаилу Владимировичу и свою записочку. Послала заказной почтой. Но через Добровых есть оказия, и я пользуюсь ею. Посылаю 1000 рублей Михаилу Владимировичу, которые он просит переслать Вам с ожидающейся оказией. Последние дни из Шик никого не вижу. У них заботы: отец Наташи <Шаховской> арестован, и прочно[368]. И Гизелла Яковлевна[369] уже 10 дней сидит в Чрезвычайке. Попала туда случайно: пошла в какое-то учреждение за справкой, а там всех приходящих арестовывали. Сидит и когда выпустят? Дети озабочены очень стариками- арестантами. М<ихаил> В<ладимирович> здесь, и Лиля[370] здесь из-за этого живут, но я их не вижу. Г<изелла> Я<ковлевна> все стремится к себе на родину, к сестрам, и все ей никак не удается. Лиля встала на внутренний путь. Не знаю, как судил ей Господь? Удержится она на нем или нет? И он будет лишь одной из форм временного кочевания беспочвенной ее натуры? Где-то Танечка Л <урье>? И что-то с ней бедненькой? Они все за границей. Но заграница эта самая вывела ли ее из ее темницы лабиринтовой? Ведь ей уже 26 лет! Лиля совсем взрослая, берется за обязанности жизни, и приняла свой удел, и вольно хочет сама насаждать и растить в нем свой сад…
…Сейчас была у меня А.П. Татаринова[371] пробегом с одной службы на другую. Замучена по-современному, а мила по-старому. Ожидает рождение внука. Живет с детьми.
Вчера была Елизавета Михайловна Доброва. Принесла: хлеба, масла, сахару, яиц… Они все такие же: от своего рта кусок отнимут, другому отдадут. Она стала еще пламеннее в доброте. А он суров, одинок, желт, сосредоточен (в свободные минутки), в книжке, написал Дане 7 стихотворений прекрасных: элегичное, лиричное, трагичное, пышно-торжественное, прозрачно летящее, звонкое и тихое-тихое. Сочинял их по дороге в больницу пешком, зимой, по сугробам, в рваных сапогах и калошах. У него долго были длинные волосы как у посвященного Иерея, и бороденка жиденькая, длинноволосенькая, и ватные штаны. Но теперь стал более элегантен! Саша хороший, мягкий, но полузаглубленный. М<ожет> б<ыть>, честность его еще и выправит. Инстинкт в нем есть, и здоровый: религиозен, любит книжку, любит искусство. Даниил — чудесный юноша: пишет стихи, пишет рассказы, пишет историю и географию своей планеты и рисует ее карты, портреты королей и вождей. Накрывает на стол, рвет обувь невероятной беготней и из всех блуз и штанов вылезает вон! Нежен к маме Лиле. Поклоняется дяде, дружит с Сашей и со всеми: но самостоятелен и супротивник старшим закоренелый. В творчестве еще виден родственник отцу: размах и сильные слова, а выдержка и почва под словами не всегда-то есть. Растения добровские почти все погибли. Да и у всех, положим, они поумирали. Кошек и собак, как и лошадей, в городе очень мало осталось.
14 ноября расстрелян Леша Смирнов[372], сын Веры Зайцевой. Наташенька[373] — дочка спасает мать от психоза и отчаяния: религией, нежностью, мудростью и режимом жизни.
«Руководство к духовной жизни в вопросах и ответах»[374], замечательная книга! А дух их какой?! Москва за зиму выгорела, как при Наполеоне. Только тогда она пылала костром пред небом, а ныне ее разламывали, расцарапывали, разгрызали и растаскивали по своим углам (каждый замерзающий человек зверски волок доску, или косяк к себе) и там незримо в нужде, в голоде коптил в печурке на щепках Белокаменной себе какое-нибудь варево!
Собаки выходили в определенное место (к воротам Страстного монастыря, ходил долго желтый огромный полупородистый пес) в определенные часы дня просить милостыню. И им подавали регулярно кусочки — копеечки!
Анна Васильевна с ноября в Москве. Была у меня два раза. Так же скорбна, так же терпелива, так же прощает, так же, невзирая ни на что, блистающе заразительно смеется — хохочет. Романов[375] нас, старух, не узнает на улице и в дом не приходит. В быстром кружении мира сего он. Но я не имею права о нем говорить, т. к. я мало теперь его знаю.
Смирновы[376]: Наташа зиму прожила в Тамбовской губернии на прокорм ездила. «Списывала портреты» с мужиков и девок за хлеб, молоко, кашу… тем и жила.
Женечка жила-маялась здесь, у себя пока, на Старой Басманной[377], растила свою девочку и тянула тягло жены-матери, служащей в Разлесе[378] (на Большой Дмитровке, без трамваев), кухарки, прачки, дровосека, водоноса… у нее остались только глаза и позвонок!
Руки сплошь всю зиму нарывали мелкими хроническими нарывами. И в действительности оставались лишь 2–3 пальца. Марфуша ее уехала в декабре на две недели, а приехала лишь вчера. Умер их отец[379] в январе от паралича сердца. Теперь Женя не служит и, конечно, ей полегче. Если бы не собственные, неотъемлемые удуши человеческой крылья, человек за эту зиму стал бы на четвереньки, но они благодатные — нежданно взмахивают и поднимают нас не только над обстоятельствами, испытаниями, а и над самим собой. И у каждого Богом данные свои крылья, сокровенные. Они выводят человека из темницы дверьми заключенными, они ангелов привлекают к себе в самую пещь вавилонскую, они болезнь делают временем блаженства… И у Жени есть свои крылья. Иногда мне кажутся и глаза е