Лисик, родненький, напиши мне, зеленое мое горное озеро, как у тебя пройдут дни Звезды Вифлеемской. Я буду в Сочельник дома, со мной поедет на праздник Анна Васильевна, будем вместе с Михаилом Владимировичем и Натальей Дмитриевной ужинать. Поедем в церковь. А может быть, и не доживем еще до всего этого.
Вот и Борис твой пришел. Я с ним время от времени беседую. Он еще безотчетен, и горизонт его не широк. Но есть добрые семена.
Вернее пласты доброй почвы.
Есть ли у тебя елочка? Мне Михаил Владимирович обещал вырубить свежую елку в утро Сочельника.
Когда же приедет к нам твое «Детство»? Мы ставим чеховскую «Детвору», я режиссерствую, Лида, Соня. Задание наизусть «Анчар», «Подражание Корану», один чеховский тип — письменно изложить и один чеховский рассказ — устно, но продумавши его.
Привет — рождественский — Ивану Васильевичу. Пиши, родная.
В.
Дорогая Олечка! Последние дни я испытываю счастье познавшего необходимость учиться, учиться. Все мои желания и действия сводятся к этому. Так хорошо думать, что через 6–7 месяцев — студенческая жизнь… Мне так хочется аудитории слушающих людей, знания… С жадностью жду времени, когда алгебра, геометрия, физика займут мой мозг, и я начну учиться знать. Ведь это будет, наконец, начало настоящей работы. Буду читать — классическую литературу, историю, книги по общественной и политической истории страны, по искусству. Институт, зачеты, крепкая колея… Ах, хорошо. Ах, дорваться бы… А затем, Олечка, придет все то, что теперь зарницами вспыхивает и манит в будущем: Искусство, его значение и цель, его история. Все для него! Экономический факультет мне дорог тем, что там я познаю жизнь в ее основах. Все будет понятно и ясно.
Читал сегодня Андреева «Иуду Искариота»[416]. Вспомнил, какое впечатление произвел этот рассказ на маму.
Дорогая ты моя мамочка, крепко целую неуловимый образ твой, который я ощущаю во всех помыслах моих — учиться. Как хотела этого для нас мама. Теперь эта ее «цель жизни» (для нас!) — моя цель — мама!.. «Мама-цель».
Крепко целую и обнимаю моих дорогих — сестру, брата. Целую папу. Иду сейчас спать. Дорогая моя сестра Олечка. Твой Борис.
Олечка, неудачи с твоими письмами начинаются и лежат, забываются. Трудно и некогда писать. Сегодня приветствую тебя с большой нежностью.
Празднично в доме. В кабинете большая елка, в столовой на столе наша голубая скатерть; у нас — другая елка, хотя и без украшений. Все чистенько и светло.
Елизавета Михайловна создает праздник. Был ли у тебя Сочельник? Знаю, что думала о нас всех. У нас было очень хорошо, а для Бориса по Вашей традиции была создана специальная пшеничная кутья.
Сегодня, думаю, поняла в чем дело, что происходит с душой. Она ожила, несомненно, вы в эти страшные дни, но еще слишком сильно омертвение, она еще в оковах сна, еще не очнулась совершенно. Трудно оживает душа, еще борются в ней сон с явью, жизнь со смертью и еще неизвестно, кто победит. Надеюсь, верю, что победит жизнь, часто чувствую ее власть над собой, стремление к ней…. Только не умею еще бороться за жизнь. Побеждать оковы сна…
И потом очень трудно создается мой с Виктором брак. Не могу я принять его новые уклоны, и потому что они страшно чужды мне, и потому что рождается в душе страшный протест против возможности принятия его тенденций, как своих. Не могу еще понять, что есть между нами, и что должно быть, и как к этому относиться, и как осуществлять. Но все это дается мне очень трудно.
Ясно для меня, что должна я создать собственную свою жизнь и творить собственную душу. А остальное там увидим, как сложится и как соединиться. Но вот не знаю сейчас, в чем найти для собственной-то души содержание и смысл, и убежище. Чувствую, что хотела бы с головой отдаться чему-нибудь одному, пьяному, дикому, фанатичному. Эх, молиться бы до исступления, истязая себя или пить до потери сознания, или коммунисткой сделаться! Но ни на что из этого не способна! Разве только пить могла бы! Но что же, что и где мне найти для себя? Оля, родная, пиши мне, ради Бога! Мне страшно нужны твои письма. Господь с тобой!
Ох, хо-хах! Оля моя, как мне трудно! Опять, какое страшное напряжение вся жизнь моя! И Господи, чем бы мне опьяниться? Куда бы мне убежать, скрыться, сгинуть? Оля, я не принцесса! Стыдно, мучительно мне говорить об этом даже с тобой. Но я не принцесса или у меня какой-то серой пеленой затянуло память обо всем, всех…
Почему, почему ты думаешь, что я принцесса? И теперь принцесса? Господи, нет! Я самое серенькое и никчемное ничто. Во мне не горит ничего, у меня нет ничего, я просто нищая духом. И совсем не нищим духом принадлежит царство Небесное!
В моей нищете — жестокая борьба с Виктором и с домом Добровых. Впрочем, это даже и не борьба, потому что меня совсем не тянет то, что их. Но я не хочу всего этого, мучительно не хочу, во мне рождается страшный протест… Я не могу принять и не хочу…. Но мне нечего противопоставить этому, чтобы уйти в себя, к себе и чувствовать почву под ногами, чувствовать себя твердо, уверенно в чем-то своем.
Вот больше всего мне необходим уголок, где я была бы вполне уверена, где мне было бы тепло, где я нашла бы убежище… Мне нужно убежище… Олечка. Откуда, откуда мне найти убежище? Я погибаю, Олечка, родная моя, безумно, безумно.
Не помню, Оля, когда я тебе в последний раз писала, какие письма отсылала. Забыла сейчас все адреса, растеряла всех родных и знакомых. Больше полгода живу в Тифлисе, и за все время только два письма от Зины.
Не знаю, портится ли у меня настроение, когда начинаю писать письма, или так уж неудачно я пишу их в минуту скверного настроения. Сейчас скверно. Жить, кроме работы, здесь нечем. Театры скверные, в центре города даже погулять негде, а загород далеко или некогда, или в свободное время не хочется терять его все на прогулку. Знакомств, конечно, нет — мы здесь иностранцы враждебного лагеря. Лояльная аполитичная публика скучна, буржуазия смешна и враждебна. Местные коммунисты уже почти все сидят в тюрьмах, несмотря на договор с нами. Доверять боишься почти всем. В смысле информации о всем мире здесь хорошо. Получаем все радио, получаем газеты балканские, турецкие, со всего Кавказа и русские. Когда был Врангель, получали и Крымские газеты — самые смешные и любопытные.
Грузия переживает кризис[417], ей надо стать или Советской, или Антантовской. И того, и другого меньшевики боятся, склоняются в сторону Антанты, но уверяют нас, что просто нейтральны. Одно время дело дошло почти до войны, но они испугались, сделали некоторые уступки. Теперь опять нахальничают. За это им не дают нефти из Баку. Водопровод не работает почти, трамвай стал, потребление электричества сокращено. Если не дадут нефти, станет еще хуже. Не знаю, что они сейчас решат делать, колеблются, в партии (меньшевиков) расхождения.
Но если бы ты знала, какая это провинция! У них чуть ли не образовывается новая фракция в Учредительное Собрание из-за того, что реквизировали квартиру одного депутата-меньшевика. Была у них сильная оппозиция, дело дошло чуть не до раскола. Во главе оппозиции стоял один министр в отставке. Ликвидировать оппозицию удалось, предоставив лидеру ее высокий пост, на котором он проводит теперь ту самую политику, которую критиковал. Грузины до смешного самолюбивы и из-за личного оскорбления пойдут на все. Смешного и анекдотического здесь было много.
Пиши мне на Москву. Кончаю. Адрес тот же: Москва, Пречистенка, Еропкинский, д. № 7, кв. 1. Надеюсь в этом месяце выехать в Москву.
Л. Дембовская.
Не знаю, пишет ли тебе Борис? У него произошел большой сдвиг, который я очень приветствую, это влияние добровского дома. Он оставляет пока свою политическую деятельность, собирается весной поступить в Институт Карла Маркса на экономический факультет[418]. Сейчас вместе с одним товарищем и с одной коммунисткой занимаются математикой, физикой, историей — готовятся к Институту. Он очень много читает, сейчас по случаю драмы с обувью не ходит на службу и имеет в своем распоряжении целые дни. С восторгом слушает, когда в доме что-нибудь читают (иногда Филипп Александрович или Шурочка читают вслух, Борис Зайцев читал свое новое произведение, Вавочка свои стихи).
Марина Цветаева тоже говорит о том, как сильно здесь можно развиваться. Думаю, что и в смысле его политических убеждений произошел большой сдвиг.
Я завидую ему — тому, что он сейчас имеет целые дни, что всегда у него вечера почти свободные, что он так непосредственно может черпать из сокровищниц добровского дома.
А у меня это все опосредственно, осложнено, болезненно запутано.
Я опять совершенно не способна к общению с людьми. Мне очень больно сейчас, что с Вавочкой мы не встретились никак. Она сейчас здесь встречала с нами Новый год, бывает часто. Она очень хороша с Виктором. А мне и это, и очень многое мучительно завидно и трудно, и больно. Вообще попала я в передрягу и сама не могу распутаться в своей путанице великой. Но, чур — не скулить…
Олечка, родная, мне очень нужна твоя близость, твои письма. В Вавочкином гадании мне вышло: весною с надежным кормчим к своему Сиону.
Милая моя, милая царевна, Господь тебя благослови.
Целую тебя.
В.
А как бы я была рада и счастлива, если бы ты была тут… Мне очень многое было бы не страшно. И ты мне помогла бы верить в себя.