Вавочка сказала, что все они так заняты, так затружены и загружены ежедневными заботами о хлебе насущном, что трудно представить себе свободные часы для дружеских встреч и бесед. У них у всех едва хватает сил на ежедневный воз забот — едва довозят его на себе. Все они живут на самой грани нищеты. А вот такой вечер — это исключение. Может быть, благодаря тебе, ради твоего приезда, да вот хотелось прочесть это («Корни идеализма»).
Говорили о благообразии быта, о значении ритма в быте правильного и посильного распределения работы, отдыха, сна, питания — скудно или богато обильно оно. Меня очень огорчает, что Вавочка «ненавидит» и «презирает» быт. А я ей говорила, что, если человек не владеет своим бытом до того, что он становится незаметным (потому что он уже сделан, благоустроен и этим уже отодвинут от назойливости и напоминаний о себе). Если человек не овладеет своим бытом (не устроит его сам по-своему), то быт владеет человеком, садится на него верхом и стукает его со всех сторон, и порабощает человека именно своей неустроенностью.
Нат<алья> Дм<итриевна> вся заискрилась, просветлела, заинтересовалась и согласилась, но как-то робко, будто оглядываясь на Вавочку. А Вавочка разгорячилась, больше, чем требовалось темой, и я поняла, что тут дело не в быте, а в чем-то, что стоит за ним, — в фоне, может быть, в каких-то пластах жизни, которые задеваются темой о быте, как лопатой задеваются корни дерева, когда дерево это надо вырыть и пересадить.
Вавочка пошла к ним за полчаса раньше меня, но вошли в дом мы почти одновременно — она не успела еще снять пальто в снегу. Гуляла в такую погоду? Дом ведь в 5 минутах ходьбы! Тут я и учуяла «воздушные ямы» какие-то.
Утром. Отпустила Вавочку от дневных забот. Мороз. Я давно уже овладела нехитрой клавиатурой всех ежедневных забот. Вавочка удивляется, что с моим приездом «все это делается как бы само собой». На нее напало «конвертное упоение» — акварелью нарисовала множество чудесных цветов, пальм, закатов и морей с островами на почтовых конвертах и листах бумаги для писем. Такие письма в конвертах с ее рисунками очень приятно и празднично получать. Я собираю эти конверты и с удовольствием отобрала бы их у всех ее корреспондентов.
День Святой Варвары.
Вечером сквозь гостей, пирожки, самовары, опрокинутый чугун с картофелем и прочее — как будто была в церкви и приблизительно шла вместе с ходом вечерней службы в церкви.
Мать Флоренского была армянка древнего рода. Отец[487] — инженер, строитель железной дороги. В клубе военной академии (в Лавре) ночью случился пожар от загоревшихся электрических проводов. Выгорел весь клуб. (Бывшая домовая церковь Духовной академии.) Сгорело все, что было на чердаке над клубом. А на чердаке был склад книг. Буду собирать как сокровище, все, что услышу о Флоренском. А спрашивать о нем не буду.
1922
Михаил Владимирович: «Время Флоренского делится между семьей, храмом и Огневыми»[488].
Прочла статью Флоренского о Платоне: «Общечеловеческие корни идеализма»[489]… Будто смотрится звездное небо в море, а море — в небо. Но не страшно, а легко дышать.
Таня Епифанова слышала в вагоне, как какой-то полушубок в разговоре о замечательных людях в России, сказал: «В Московском Университете один норвежец, представитель (чего-то там), в своей речи сказал недавно, что со времен Блаженного Августина[490] не было человека так глубоко и многосторонне образованного, как один русский ученый и священник, Павел Флоренский. Вот какие люди у нас в России».
С Новым Годом, родная моя Валечка и Виктор. Все эти дни мы с Олечкой живем с Вами почти неразлучно. В сумерки много говорили о Вас, а когда зажигается «моргасик», Оля неустанно и всячески гадает Вам и вместе и порознь.
Я пишу карандашом, потому что нога позволяет мне провести день в постели, невзирая на предпраздничную суету. Олечка взяла ее на себя. Она делает такие вещи с каким-то вдохновением, и это тем трогательнее, что ей страшно не подходит заниматься домоводством.
После свидания в Москве с братом Борисом она очень ободрилась душевно. Мне очень грустно, что именно Борис может играть такую роль в ее жизни. Я не считаю его плохим, но это как изделие из папиросной бумаги — шуршит, взлетает, пестрит и тут же смято, и точно нет его. Может быть, и сложится во что-нибудь другое, а пока я не понимаю, как это можно серьезно говорить с Борисом и о Борисе. Он для меня 14 <-ти>лет и гораздо юнее Дани.
У Добровых все по-прежнему. Саша совсем расслабил себя кокаином и другими вещами и очень болеет. Я не была в Москве месяца три, поеду на святках, когда получу весть из санатория, что освободилась вакансия.
В этом году Сергиево легче для меня отчасти из-за Оли, отчасти потому, что нашлись какие-то тропинки над безднами. Храни вас Бог, милые. Пишите оба. Обнимаю Вашу головушку, Валечка, Христос с Вами и мир его да сойдет в Ваше сердце. И Вас, Виктор, целую и благословляю.
В.М.
Дорогая сестрица Зина, Оля говорит, что у Вас есть дневник за много лет. Она рассказала мне о нем, и он кажется мне не Вашим личным, а общечеловеческим достоянием. Кроме того, я с чисто личным чувством хотела бы прочесть его. Как это сделать? А в будущем, давайте завещаем его Румянцевскому музею[491]. У меня там есть знакомые в архиве.
Олечка последнее время посветлела после встречи с Борисом (о котором очень тревожилась). Дни ее в связи с моей инвалидностью стали очень трудовыми. Но пока у нее есть на них силы, я думаю, такой стаж при ее некоторой психофизической рыхлости ей даже полезен. Мать на ногах, но жизнь ее горька. С Олей она спокойна и терпима, но на меня она всегда в глухой обиде, и в угнетении, и в постоянном раздражении, которое на меня действует, как серная кислота. Напишите ей несколько строчек, она ими дорожит. Обнимаю Вас
В.М.
Какие-то вешние токи чую, слышу. Еще тяжко дышать, но пласт вьюжный надо мной уже не монолитный. И не видимой, но ясно ощутимой свежестью проснулась моя «тяжелая застывшая вода под панцирем из голубого льда».
Сочельник. Оттепель. Снега стали неверными, талыми. Небо голубело по-весеннему. Облака легкие, развеянные. Капель! День прошел в радостных праздничных заботах; не устала. Радостно пошла на вечернюю службу в церковь. Там же были Вавочка, Михаил Владимирович, Наталья Дмитриевна и сестра Михаила Владимировича, изящная Лиля, актриса театра Вахтангова, по сцене Елагина[492].
Вавочке было дурно от духоты и горя. Она сидела на ступеньках выходной лестницы и смотрела на отчетливые силуэты Натальи Дмитриевны и Михаила Владимировича на матовом стекле окна церкви. (Церковь на втором этаже).
— Вавочка, пойдем туда, там мирро.
После мирро она тихонечко ушла домой одна.
Развеялись тучи, туманы, облака. Заголубело небо, сгинуло черное лихо, наступившее на сердце. Приняла «на свой счет» благословение и мирро. Я была уверена, что у Бори несчастье, а не гадость.
На елке моей горели свечи с именами братьев, мамы, Валерии, Вероники, Зинаиды, Василия и Павла. На ужине была Лида Леонтьева[493].
Утром среди забот расцвели стихи Вавочки.
Борис, брат, снял «черный платок» с головы и сердца. Борис, радость моя, брат мой. Сгинет твой «черный ворон». В горной воде своей Борюшка — чистый, светлый, любимый мой брат.
Господи. Не минуй меня бедами братьев моих. Господи. Не минуй меня радостью братьев моих. Господи. Пришли братьям моим смерть вовремя. Господи. А пока они живы, сохрани их и помилуй.
Как я рада за брата Бориса, что у него хватило мужества отчеркнуть от себя все, что связано с В. Яровым. И что я настояла, чтобы Боря поручил ему свои дела с покупкой продовольствия для знакомых в Москве. Боре теперь очень трудно материально. Но я так рада, что Борис не пожелал иметь дело с этим господином. Это все несчастие, а не гадость. А это для меня главное. Если бы Боря не отмежевался от В. Ярового и его компании, он имел бы «большой успех» и запачкался бы на всю жизнь. С точки зрения В. Я., Боря «оказался неожиданным дураком». А я рада и горжусь Борисом. Он не мог писать об этом по почте, и я была не в курсе дела, и эти 2,5 месяца были мне очень тяжелы. Теперь с души упал камень. И мама была бы рада. А Вавочка так и не поняла, и не вслушалась — почему мне стало теперь легко на душе. Это было большое испытание в жизни брата, и он вышел из него с честью. Я очень посетовала на Борю, что он не писал мне не о делах, о которых нельзя было писать, а о себе. Больше месяца он был серьезно болен, и ни он, ни Володя, мне ни слова об этом. Разве так можно. Мы говорили с Борей почти всю ночь. Боже мой, как ему трудно. Теперь он всецело занят выплатой денег, пропавших в афере В. Ярового. А я думала, что В. Яровой — деловой человек, и не подозревала источника, откуда у него обилие плодов земных и все эти хоросанские ковры и прочее.
Рождество. Утром в церкви.
Прикоснувшись крестом к личику ребенка, положил руку на золотистую пушистую его головку и улыбнулся (Флоренский). Мать вся расцвела и не смела улыбнуться, и из обыкновенного женского лица вдруг блеснула более чем красота. Материнство, женственность. Не знаю, но это было чудесно.