Где звезды блудные горят.
…………
Алчным взором я пронзаю
Небосклона синеву,
Я не вижу в небе рая
И в тоске оковы рву.
Верю, верю, умирая,
Только в лик моей звезды,
Я не вижу в небе рая,
В нем звезду увидишь ты.
Для тебя ль ее зажгла я?
Не узнаешь никогда.
Я не вижу в небе рая,
Там горит моя звезда.
…………
В лесу дремучем заблудилась ночью я.
Шумит гроза. Глаза горят от слез,
Об лес душа разорвалась на клочья.
О, где Тебя искать мне, мой Христос?
В лицо мне дождь и ветер хлещут грубо,
У всех людей есть дерево иль куст,
А у меня пень срубленного дуба,
И сердце выжала по капле грусть.
Но, окруженная травою сорной,
Я обнимаю пень мой, как мечту.
И к черному его прижавшись корню,
Изнемогаю от любви к Христу.
России
Ты встанешь, обливаясь золотом
Своей сияющей красы,
Над идолом своим расколотым
Венец позора примешь ты.
И призраки полузабытые
Когда-то царственных держав,
К твоим ногам падут разбитые,
Тебя во славе увидав.
Т.С. (Матери)
Ты слишком прекрасна. Когда на тебя я смотрю,
Мне чудится шепот ужасный продажи и купли.
В глубоком подвале ловил он улыбку твою
И гладил твои шелковистые кудри.
Клейма его взгляда нельзя покаянием смыть,
Ни вырвать забвением. О, звук его имени страшен.
Не может твой глаз в своей тьме его образа скрыть.
О, бойся, с такими глазами бросаются с башен
Страшись, — не свобода тогда ожидает тебя.
Он ждать тебя будет и там, неизбежный и строгий.
О, бойся! Ты слишком прекрасна и слишком горда,
Такими, как ты, смеют быть только дьявол и боги.
…………
Мы умрем, бесконечное небо в тебе,
Мы в пространствах твоих растворим свою душу,
Мы сольемся в глубинах твоих во Христе,
Наш порыв все миры победит и разрушит.
Мы умрем, чтоб потухшее сердце зажечь
Об вечерние звезды с сиянием кротким,
Что горят пред Христом миллионами свеч
И рассыпаны в небе, как Божий четки.
Мы умрем, чтоб взглянуть на серебряный рог,
Что Христос в день второго пришествия снимет,
И земле затрубит — приближается Бог,
И при звуке которого демоны сгинут.
Мы придем приложиться к мощам ледяным,
Что плывут по твоим неизвестным дорогам,
Мы придем, чтоб холодным дыханьем своим,
Показало ты нам бесконечного Бога.
Сейчас я вымыла голову водой из снега. Волосы стали легкими, «как хмель». И по-прежнему стали золотиться. Прежде мама замечала, что когда я нездорова или когда плохо чувствовала себя, волосы у меня темнели и выпрямлялись.
А теперь они, может быть, радуются новым снам — вот и пушистятся, и электричатся — от гребешка сыпятся искры.
Скоро выйдут из печати детские, дошкольные Вавочкины книжки. Картинки к ним сделала художница Мария Владимировна Фаворская[544], жена Владимира Андреевича Фаворского, замечательного гравера и человека. Первое, что о нем приходит в голову — чистый сердцем и очень одаренный художник. Медленный, спокойный, с самого первого взгляда, даже как будто наскоро срублен из дерева — с деревенской бородой. А потом и вспомнить трудно это первое впечатление. Этот человек, это существо — из самого дорогого материала, тончайшей работы. Руки у него чудесные — маленькие, изящные. Прекрасное лицо. Не верится, что мог он показаться четырехугольным.
К сожалению, нигде у букинистов не могу найти «Столп и утверждение Истины» Флоренского. Говорят, что миллионов за пять ее можно случайно где-нибудь купить. Я так хочу иметь ее, что не может быть, чтобы эта книга не пришла ко мне когда-нибудь.
Про Вавочку Флоренский сказал, что в ней (или она) какая-то «оккультная топь». Вавочка смеется, что он побаивается ее. О Вавочке я ничего никогда не пишу тебе. Очень уж остро и двуостро.
Да и нельзя близкому человеку говорить о слишком личном. Тогда человек как бы на сквозняке, с непокрытой головой.
После месяца в Москве она утишалась и вся как-то прояснилась. И Михаилу Владимировичу, и Наталье Дмитриевне легче стало. У бедной милой Натальи Дмитриевны слабые легкие. Ей нельзя выходить по вечерам, ее лишили участия в тяжелых домашних работах и всячески берегут. Очень ее люблю. Наталья Дмитриевна и Михаил Владимирович живут как подвижники. Да они и на самом деле подвижники. Настоящие христиане. Бог, дай мне видеть, знать и жить вблизи таких людей, как Михаил Владимирович и особенно Наталья Дмитриевна. Захватывает дыхание, когда думаешь о них. И удивляюсь я им до того, что, вероятно, называется благоговением.
Кристальная чистота, героизм в невидимых, незвонких, ежедневных делах, днях, во всей их жизни. Их жизнь очень бедна, тяжка и остра, но они прекрасны во всем этом.
Без тени ханжества, религиозные, терпеливые, бесконечно добрые (при высокой культуре, оба с высшим образованием, с широким кругозором, со всех точек зрения, даже чужих — полноценные люди).
Никогда у них не бывает жалоб, ропота, суда — осуждения. Очень благообразный, опрятный быт, при крайней почти нищенской суровости обихода, питания, трат на себя. В их присутствии, мне кажется, невозможна ложь, грубость, нечестность. Суету жизни как-то выпрямляют, освещают светом ясной доброты, долга, трудом.
Читаем вместе — я и Валя «Столп и Утверждение Истины». В доме сверхъестественно чисто. Были в Студийном театре Лиды Леонтьевой на «Ликах любви» (руководительница театра актриса Астар чем-то напоминает Эсфирь). Вместе были на лекции Вавочки, в лесу, в скиту, в Лавре и вокруг нее. Собираемся в зосимову пустынь[545].
Валя еще у меня, в Сергиеве. Мне необходимо было съездить в Москву по делам Вавочки (стихи, паек, работа в словаре, издательстве).
…Афиши о концертах и билетах, о новых постановках, плакаты с фотографическими снимками голодающих, напоминающими записную книжку Леонардо да Винчи с его рисунками; витрины нарядных кондитерских, причесок, шляп, тряпок, драгоценностей, пустяков; мужчины и женщины — множество, и количество мужчин и женщин — целый город.
Город дышит электричеством, освещается неживым светом, и жизнь, и ритм его «заведен недоброй рукой». Какое счастье — жить не в большом городе, среди камней и всего этого движущегося громкого количества, а в тихом Сергиеве, где так много неба, земли, берез и прудов.
Вчера вечером в Сергиеве встретили Флоренского. Шел он домой с поезда нагруженный, как верблюд, мешком с пайком «М.У.» («мирового ученого»). Я не осмелилась помочь. Если бы были два свертка, я все-таки расхрабрилась бы.
Не нарадуюсь на Валю.
Желания мои:
1) быть слугою Флоренского; и чтобы для этого мне сразу стало бы много лет — 45 лет.
2) о Вавочке; о Зине; о Вале.
3) о братьях (судьба, дороги, близость).
Желания Вали:
1) найти свой путь;
2) быть с Виктором;
3) чтобы близким было хорошо;
Боже мой, ну зачем ей нужен именно Виктор?
Дорога через леса, холмы, долины, неизбывные еще снега. Тихий рассвет. Валя.
Первый монах, у которого мы спросили, где гостиница, приветил нас пригоршней горячего картофеля и двумя солеными огурцами. Это, вероятно, какой-нибудь истопник — весь он выпачкан и закопчен сажей, как трубочист. Приветливо указал нам гостиницу. Стало сразу легко дышать, и как свечи зажглись — радость, нежность, доверие (ко всему вообще: к утру, к земле и небу, так непохожими на город).
Поднялись во второй этаж гостиницы по чистой начисто лестнице — сосновый, тихий, чистейший коридор с половичком-дорожкой посредине. Большая икона Богоматери с лампадкой и чистым расшитым полотенцем. В этих стенах чисто и легко дышать. И как чудесно тихо.
— Хорошо, что приехали.
— О, да!
Отец Тимолай, монах-гостинник, привел нас в маленькую уютную комнатку. Окно смотрит на снежные холмы и леса. На снегу путаные следы — заячьи? — легкие, с петлями, узорами по снегу. Крупными хлопьями, как белыми цветами, закружился тихий снег.
Валечка начала читать вслух тихонько главу о Дружбе (с книгой Флоренского не могли расстаться, взяли ее с собой, Валя уедет и не успеет всего прочитать, а взять с собой нельзя — книга из библиотеки). Глава о Дружбе начинается так: «Бесконечными кругами кружится метелица, тонким прахом засыпает окно». Почему-то эта фраза поразила нас, как колдовство, мы сразу вошли в волшебную музыку и ритм этой главы…
Монастырская служба имеет свои особенности, и общий тон богослужения совсем не походит на богослужение в городских приходских церквях. Пока смотрю со стороны: «У них», «Они».
Обед — почему-то два супа и редька. Валечка читала вслух. Заснули в золотой сосновой комнатке. Потолок и стены гладко обструганы, как золотой муар. Через циновку в окно просвечивал золотой свет (золотился от циновки). Ой, хорошо как.
Идем в снежный, весь заваленный снегом лес, а потом — к вечерне, в церковь. Лес начинается тут же, у стен монастыря. Елки какие-то удивительно пушистые, дымчатые, как бы кружевные, с легкой очень мелкой хвоей. Дорога вьется по холмам, ведет в далекую даль и глубь и синь лесов и снегов. Холмы, холмы, снега, леса.