Через несколько минут вошла Анна Андреевна.
— Письмо довольно большое, и я решила его дочитать потом, а за иконки Вы поблагодарите Марину и Алечку и, если можно, то зайдите за ответом завтра. Вы приехали из Москвы и виделись с Мариной и Алечкой? Она большая теперь стала? Ты знаешь, Валя, мне привезли письма от Цветаевой — поэтессы, помнишь, которая прислала мне одиннадцать стихов, и от ее 8-летней дочери.
— Помню. А Вы приехали из Москвы? Ну что там делается? Вы давно оттуда? Вы, может быть, присядете? Вот Валя… Я Вас тоже не знаю… Вот это моя подруга Валерия Сергеевна Срезневская[72]!
Шилейка[73] привстал и подал мне руку, заглянув на меня одним глазом исподлобья.
Я опустился в глубокое кожаное кресло, правее от Шилейки. Вы коммунист? (С моим ответом Шилейка вышел в смежную комнату, медленно и молча. Анна Андреевна опустилась в его кресло и предложила мне стакан горячего кофе.) Валерия Сергеевна закуривала вторую папиросу — вслед.
— Я Вас долго разыскивал, Ан<на> Андр<еевна>, но решил во что бы то ни стало разыскать и выполнить поручение.
— А Вам долго пришлось искать? да как Вы меня нашли, ведь меня разыскать очень трудно, тем более моего этого адреса почти никто не знает? Это приятно, что Вы так внимательны, я рада полученным письмам и особенно иконкам.
— Мне Марина Ивановна говорила, что Вас найти трудно, и мне это тем приятнее было поручение. Она очень хотела, чтобы всё получили в сохранности, особенно ее беспокоила судьба иконок. Она Вас очень любит,
Ан<на> Андр<еевна>:
— Я очень рада… А вы знаете, Бор<ис> Ал<ександрович>, что мы с ней ни разу не виделись и знакомы за глаза. Это удивительно, но приятное знакомство. Я ее очень хотела бы видеть.
— Марина Ивановна мне об этом ни разу не говорила, и я был в полной уверенности, что Вы прекрасно знакомы, хотя и об этом она тоже ничего не говорила.
— А Вы, Бор<ис> Ал<ександрович>, с ней давно знакомы?
— С декабря прошлого года.
— А Вы сюда приехали зачем и надолго ли?
— Официально — инспектировать Шк<олу> воен<нно>-ж<елезно>д<орожных> спец<иалистов>, а неофициально увидеться с братом, раненным под Кронштадтом. Приехал я сюда на несколько дней, но, наверное, осенью приеду в Питер совсем, т. к. одна случайность меня очень обрадовала и, возможно, сделает из москвича — питерца.
— Вот как… москвичам или любящим Москву — Питер обычно не нравится… Какая же это случайность?
— Сам Питер меня заворожил и потом Российский Институт Истории Искусств[74]. Я попал туда сегодня днем и думал пробыть там не больше 10 м<инут>, и остался на целых 2 часа. Меня институт поразил своей тишиной, людьми и постановкой дела. Мне очень понравилась программа занятий по вопросу, который меня интересует, тем более, что изучение в этом институте поставлено на академический лад, что можно заключить по программам.
— Ах, как это приятно. Я очень люблю этот институт. Меня приглашали туда работать, и я немного там работала. Это лучшее учебное заведение по подбору людей, там очень приятно работать. Я рада, что Вас тянет такая работа, Бор<ис> Ал<ександрович>
— А как же Вы хотите совместить партию и институт, ведь это небо и земля!
— Погружение в институт для меня будет началом разрыва с партией — фактическое, т. к. внутренний разлад у меня теперь слишком велик, и я не вынесу его без фактической работы в области, которая мне дороже всего остального!
— Анна! А сколько времени, ведь пора идти, т. к. задержат наши коммунары. Вы знаете, что у нас военное положение? Можно ходить только до часу. Ну, до свидания, милая Анна!
Вал<ерия> Серг<еевна> и Ан<на> Андр<еевна> бережно целуются.
— Я Вас провожу, а патрулей я не боюсь, т. к. у меня «волчий билет» в кармане. До свидания, Ан<на> Андр<еевна>.
— Бор<ис> Александровичу завтра я Вас жду. Заходите, а я приготовлю письма Марине и Алечке. До завтра…
Анна Андреевна проводила нас по длинному коридору до выходной двери и, еще раз поцеловавшись с Валерией Сергеевной, она напомнила мне, что завтра вечером меня будет ждать.
Какая изумительная Анна Андреевна! Я счастлив, что ее увидел. Я очень люблю ее стихи, и они меня во многом воспитали.
— Вы не разочаровались в ней живой?
До головокружения очарован ее образом, ведь она изумительный человек. Она принадлежит к тем, кого раз увидишь, — забыть невозможно. Это бывает редко.
— Да, я Анну очень люблю, она очаровательный человек. Я ее знаю с детства, ведь мы с ней лучшие подруги — росли вместе.
Валерия Сергеевна — очаровательная женщина. Она была вправе говорить все. У нее был «страшный суд» над нами — юношеством.
— Где вы, русская молодежь? С кем вы? Чем вы заняты?.. Что вы смотрите на умирающую Россию? Ведь вы губите все то, что нами взращивалось жизнями. Сколько великих русских умов, вышедших в мировую науку и культуру, погибло и гибнет от ваших заблуждений. Почему наши русские дети гибнут с голоду, а сын Зиновьева и его жена не могут жить даже в особняке, потому что там сыро, а необходимо им — дворец, ведь сын и жена правителя! И кого же? Просто жида, нисколько не связанного с нашей культурой, которому наплевать на всех, Вас и нас. Ведь жиды всегда жидами останутся. А вот мы идем от Анны… Вы видели ее второго мужа? Ведь это знаменитый, известный всему культурному миру, и у нас, и за границей, ассиролог! А он загнан этими жидами в подполье, без куска хлеба сидит всегда и не может оправиться от туберкулеза, который получил от сырости. Чем он хуже жиденка Гришки Зиновьева, купающегося в молоке, харкающих кровью матерей и жен рабочих. Ведь они вас клянут! Ведь вы все преступники!
Я хочу от вас, русского юношества, трезвости и готовности исполнить свой Святой долг! Вы должны уйти из этой заразы жидовского цинизма!
Мы дошли, Бор<ис> Ал<ександрович>. Вы знаете что? Пойдемте-ка я Вас покажу своему мужу[75]. Мне очень хочется, чтобы Вы его посмотрели, а он — Вас и чтобы Вы посмотрели, как я живу, чтобы Вы не думали, что во мне говорит зависть к кипам, устроившим себе пир во время чумы.
— Вот, Вячеслав, я привела Бор<иса> Ал<ександровича> показать тебе. Он приехал из Москвы, и мы сейчас пришли от Ан<ны> Андр<еевны>. Он привез ей письма от Цветаевой-поэтессы — помнишь, что Анне написала 11 стихов.
Мы в это время мы долго жмем друг другу руки и в упор смотрим в глаза и в начале улыбки превратились в радостный смех, с которым мы прошли прямо в столовую пить чай и ужинать. И просидели до 4 ½ ч. утра. На сон мне Вал<ентина> Серг<еевна> сказала.
— Я глубоко верю, что вы кончите нашими баррикадами.
5 апреля 1921 г. Петроград
Мне было очень интересно, смогу ли я встретиться с Анной Андреевной не только как с поэтессой, но и как с человеком. Мне было интересно заглянуть в ее душу и ощутить ее во всю ширь.
Меня значительно смущало отсутствие во мне знаний литературы и поэзии, и очень пугало, если это послужит препятствием к нашей встрече. Меня успокаивало только одно, что во мне есть то, что многие не умеют отдать своему собеседнику — это свою душу и свое внимание к душе собеседника.
С этими мыслями я подошел к дверям кв<арти>ры Ан<ны> Андр<еевны>.
— Войдите! (Ан<на> Андр<еевна> лежит в неглубоком кожаном диване в левом углу комнаты слева от двери. В большой яркой шали, она приподнялась, облокотившись на левую руку и поздоровавшись со мной, опять прилегла на парчовую подушку.)
— Извините, Бор<ис> Ал<ександрович>, — я сегодня устала и решила прилечь отдохнуть. Хорошо, что Вы пришли. А я Вас ждала немного раньше.
(Комната была залита светом заходящего солнца, и желтые лучи его падали через большое окно прямо на Ан<ну> Андр<еевну> и глубокое кресло, стоявшее у столика перед диваном, в которое я тихо опустился.)
— Ан<на> Анд<реевна>, а я вчера был у Срезневских и познакомился с очаровательным Вяч<еславом> Вячесл<авовичем>. Знакомство наше было преинтереснейшим. Валер<ия>. Сергеевна решила, что меня нужно показать Вяч<еславу> Вяч<еславовичу>. Мы разговаривали до 4-х час<ов> утра, и я остался у них ночевать. Мне больше всего понравилось в конце нашего разговора заключение Валерии Сергеевны — она пришла к заключению, что я кончу «нашими» баррикадами.
— Как же это случилось? Валя мне даже не позвонила об этом. О чем же вы говорили и как все это произошло?
Я кратко передал наши разговоры и все, что было.
— Да! Валя всегда очень увлекается разговорами на эти темы. Ее интересуют все события, и она горячо и открыто спорит с профессорами-коммунистами о тех несуразицах, которые происходят с нашей страной.
— Я из разговора с Вал<ерией> Сер<геевной> вынес впечатление, что питерские женщины относятся к событиям и судьбе России очень серьезно и зрело, как настоящие Граждане. Это, по-видимому, характерно для Питера, единственного русского европейского города. В Москве или мне не приходилось встречаться с такими женщинами, или их просто нет. Москвитянки к событиям или равнодушны, или обывательски волнуются — правда, тоже за судьбы России, но это как-то несобранно, по-московски.
— Да! Вы, пожалуй, правы. Здесь в Питере просто больше гражданственности, чем в Москве. А что, Валя Вам говорила что-нибудь обо мне?
— Говорила, но очень мало и сдержанно, несмотря на мое большое желание на эту тему с ней поговорить. Мне было бы это очень приятно, тем более что я очень близко принимаю жизнь каждого культурного человека в этот бесчеловечный век. Ведь теперешние дни, как никогда, обнажили людей. Тяжесть жизни сдернула со всех маску и открыла настоящую сущность каждого. Все стали полулюди-полузвери, полунечто, а настоящих людей, настоящего человека очень трудно встретить.