Наталью Дмитриевну отвезли уже в больницу — завтра уже узнаем, Сергий будет или Мария (произносят Сергий). Как странно, что оттого, что будет это Сергием или Марией — так или иначе вырастет, состроится человеческая жизнь. Наталья Дмитриевна перед уходом в больницу зашла к Вавочке — светлая, легкая, чистая, как хрусталик.
С 10-х чисел июля с нами обедает Лида и ее муж — Гуго Арьякас. Они внесли в дом праздничность, молодость.
Завтра идем в театр на вечер памяти Блока, в ту студию, которую ты знаешь по «Ликам любви». Будет «Роза и Крест» и «Балаганчик». Помимо всех остальных и Вавочки, будет с нами еще человек — скульптор, родственник Фаворских и Дервиз. Я его еще не видела. Он любит кукольный театр и лес.
Сегодня в Пятницкой церкви. Я видела необычайного, удивительного человека, — он поставил свечу на канон, помолился и ушел. Меня поразило то, что мне показалось, что я будто видела его прежде.
Боже мой. Во сне. В Зосимовой Пустыни!
(Переписано из тетради 1923-го года)
«Сон в Зосимовой Пустыни». В прошлом году, когда я была там с Валечкой. Это было 27-го марта 1922 года. Я посмотрела сейчас запись об этой поездке. О сне там записано только: «Сон. Взлет. Дерзкая радость. Что, кто это?»
Письмо Наташе Рындиной — зову ее к себе. Брат Борис женится на Наташе — уходит от мужа, художника Вадима Рындина.
После вечера 24 июля оказалось, что тогда на диспуте не корабли сожжены были, а построились мосты, даже Наташа Голубцова стала теплее, вышла из своего замкнутого угрюмого благочестия. Может быть, она задумала спасти заблудшую овцу и привести ее в «свое стадо». Ведь было сказано, что я язычница (хорошая до грехопадения), но что, как ни бесценны сокровища мира сего, есть и иной мир, где сокровищам нет числа, и они ценнее всего, что мы знаем и что можем знать в мире этом. И что человеку дана возможность стараться быть совершенным, как Отец Небесный, и страшно утонуть в мире преходящем.
«Принять мир», сказать «Слава Богу» при встрече с «сестрой-водой», «братом-огнем» и бережно и любовно любить насекомых в голове — может только святой. Какой-нибудь Франциск Ассизский — святой, уже прошедший через воплощение этого мира.
А я еще не дошла и до земного, для меня все земное — еще рай пресветлый, странный рай, в котором много удивительных явлений, от которых и больно, и чудесно, и радостно тяжко, и очень часто — не совсем так…
Днем было много суеты — обеды, завтраки, чаи на два дома (Вавочке отдельно через дом и нам всем), проводы отца Лиды, четыре часа непрерывной работы со старыми и новыми стихами Вавочки, церковь. Главное в дне — была встреча с Марией Федоровной Мансуровой. Она только что вернулась из Оптиной Пустыни. Была у нее в ее комнате, большой светлой, со старинной мебелью красного дерева. Божница, много икон и книг. Книги занимают всю стену от пола до потолка — стоят на открытых полках. Захватывает дух от одних корешков, когда мельком взглянула, и хотя книги почти все в темных переплетах, эта стена показалась мне сонмом светлых сил.
Есть портрет Серафима Саровского[575], писанный с него живого самоучкой художником-монахом, сыном управляющего имением Самариных (эта семья была когда-то крепостной Самариных), Мария Федоровна — дочь Федора Самарина. Запах чистоты, проветренной комнаты и смирнского ладана.
Рассказала мне о поездке своей в Оптину Пустынь; о старце Амвросии Оптинском[576], с чудесным вниманием спрашивала об Иване Васильевиче, о братьях, о Вавочке, о здешнем моем житье-бытье.
Жду к себе Наталью Рындину, будущую жену Бори.
Очень люблю ездить с поля на высоком стоге сена на возу. Теперь будем возить с поля рожь. Снопы золотые, красивые (потверже, чем сено).
Солнечный денек. Петухи распевают. Пойду сейчас с Вавочкой в поле, где уже собрана рожь в снопы и стоячие головастые ряды. А вечером в свое поле на работу с Михаилом Владимировичем.
Вчера, в субботу, несмотря на проливной, почти уже осенний дождь, я была у всенощной в Красюковской маленькой нашей церкви. Молились о добром духе, нашего дома (Вавочка, и Варвара Федоровна, и я.)
Валечка, хоть меня и называет язычницей, которая не отличает добра от зла, но как же не видят они, эти христиане, эти люди, духовно конечно же старшие, лучшие, чем я; как они не видят, как священен быт, священна радость жизни, священна скорбь, боль, смерть и свет, и тьма, и этот, и иной мир, и все не только небесное, но и земное! И все, что есть на свете, и чего нет…
Варвара Федоровна была нездорова. И с тех пор, да нет, раньше — вот, пожалуй, со времени твоего приезда сюда, в дом наш вошел «Благословенный гость». Не его ли я ждала, и ждут все? (Ангела кроткого, тихого, мудрого.) Божья рука уже прикоснулась к нашему срывающемуся, трудному, ключевому, совсем не такому, как надо — житью-бытью. Теперь я уже не боюсь за Вавочку и молю Бога помочь и мне с Варварой Федоровной.
Вчера в церкви ко мне пришел дар молитвы — я и не знала раньше, что это такое. Это так не по заслугам, а по милости дается. А когда стала выходить из церкви, увидела рядом с Ми-хайлом Владимировичем Флоренского. И опустилась на колени в сторонке, и ничего не думала, ничего не хотела, просто затихла и не оглядывалась, пока они не ушли. Это я знала так просто, не оглянувшись. И не ошиблась. И пошла домой.
Вавочка лежала на моей кушетке с Громобоем, нашим котом. Он чужой, но обедает у нас и всех мышей прогнал. Я подошла к столу и, увидев на окне новые цветы, сказала:
— Папоротник с красной бузиной! (красиво).
А Вавочка поправила легкой своей рукой свои волосы и медленно, плавно, продолжила — как бы отвечая:
Папоротник с красной бузиной.
Незабудок бирюзовый рой.
На кушетке черный с белым кот.
На лежанке керосинка скалит рот.
Три белеют зайца на ковре…
А вверху, в воздушной синеве
Светится Ильинского «Весна».
Белый сумрак. Вечер. Тишина.
Мне показалось, что остановилось время, остановилось и мое сердце — во время рождения этого легкого наброска этого самого момента.
(Это было 4 августа)
Эта шутка, импровизация — стихи возникли мгновенно, целиком, без поправок. Было тихое же ощущение почти чуда, (тайна творческого потока), как было в юности в Воронеже, когда я увидела своими глазами, как раскрывались бутоны белых лилий. «Кринум райского прозябания» — такое странное название этих лилий. Я и мама затихли на полуслове и не пошевелились, пока не раскрылись при нас все белые лилии.
Как быстро бегут дни, и все какие-то очередные, норовят все «в первую очередь».
Вот сейчас только вернулась с поля, возим в Олсуфьевский сарай огромные золотые возы ржи, связанной в снопы. Уже ночь. После деятельного и людного дня и поля глаза смыкаются, и света не вижу.
7 августа родился у Натальи Дмитриевны сын Сергей. Все прошло очень быстро и хорошо. Сегодня я была у Натальи Дмитриевны в больнице и видела это — Боже, какое маленькое дитя. Уже улыбается.
Ой, не могу… кажется, уже сплю. Все какие-то волшебные, прекрасные страны вижу во сне и уже сейчас знаю, что, как только засну, там буду. И еще знаю, вся-вся до капельки — это и есть волшебная страна, вот эта самая жизнь: с солнцем, полем, со скорбью, болью, любовью и радостью вокруг; со старостью, молодостью, с рождениями и смертью, явью и сном. Господи, Господи, Господи, как я рада жизни, мне нравится даже просто дышать!
Флоренский написал что-то полугеометрическое, полуфилософическое, где отвергает канто-лапласовскую систему мироздания и утверждает библейскую: Земля — спутник Солнца (может быть, это Ваал?), а дальше эмпиреи и те звезды, о которых говорит астрономия — научные выдумки.
Это и есть эмпиреи, а может быть, души блаженных — так мне приснилось некогда, и я была очень взволнована сном.
(Так Вавочка изложила одну из работ Флоренского, затрагивающую теорию относительности Эйнштейна.)
Через три часа будет крещение Сергия, будет крестить Флоренский. Вавочка и Михаил Владимирович у ранней обедни в Черниговском скиту.
11 часов утра. Кончила обед, печку, полы, глаженье и всякую уборку у себя, у Варвары Федоровны, у Вавочки. Пойду за цветами и ветками для украшения чертогов маленького Сергия.
Умер старец Анатолий Оптинский[577]. Сергей Павлович — на его похоронах и не будет при крещении Сергеюшки, его заменит Павлик Г.
Вавочка сегодня прекрасна. Синие искрящиеся глаза (даже какие-то лиловые, как фиалки), серебряные искры волос и лица, и руки — как искры. Не лучи, не тихий свет, а искры и молнии. И как она еще молода и красива, просто по-женски красива! А ей уже 53 года!
Во всей доступной мне полноте почувствовала таинство, мистику, священность Крещения. Может быть, даже и магию его. Вспомнила обедню в доме Флоренского в праздник Крещения. Серебряное и голубое живо в дыхании осенней кристальной свежести солнечного сегодняшнего дня, в колокольном звоне.
Вокруг купели Сергеюшки собрался весь Сен-Жермен Сергиева Посада. Первый раз так случилось, что почти все близкие знакомые, живущие здесь, первый раз все вместе. А обычно жизнь так крепко и тесно загружена заботами, работой, заработком и житьем-бытьем, что люди, которые и рады видеть друг друга, встречаются только в общей какой-нибудь очередной работе — в поле, на огороде, в лавке, в церкви или в вагоне. В дома друг к другу заходят мимоходом — всегда с чем-нибудь или з