а чем-нибудь.
Комнату всю (окна, двери и простенки) и особенно стеклянную веранду, где стоял приготовленный к чаю длинный белый стол, я убрала березой, ветками красной бузины и папоротником.
Золотой, хрустальный, крепкий, как вино, денек. Бродили по лесам, принесли домой грибов, веток с гроздьями красной бузины и рябины, высоких болотных листьев аира, прозрачной красной костяники.
Уже желтеет, золотится береза, краснеет осина, тополь. Рожь убрана, жнут и складывают снопами овес. Кое-где собирают скошенное «второе сено» — отаву.
Видели сегодня поле овса, покрытое все, как грибами, еле двигающимися горбатыми старухами. Некоторые так и не могут разогнуться — так и ходят, согнувшись пополам. Это богаделки, жнут по наряду. Старухам помогают монахи. Старушки жнут овес, а монахи вяжут снопы, складывают их на возы и увозят. Развеваются на ветру длинные черные одежды, длинные волосы. Поле золотое, небо синее, облака стоячие. Монахи — старые и не очень старые — добровольно вышли в поле помочь богаделкам («инвалидам старости»), помочь выполнить работу — «наряд».
Владимир Андреевич Фаворский — большой художник, мастер, гравер, большой человек. Он из тех редких людей, в присутствии которых люди (почти все) делаются лучше, яснее, правдивее. Чистый воздух — легко дышать. Прекрасная голова, прекрасные руки. Очень люблю всю семью Фаворских.
Пешком ходила в Зосимову Пустынь (18 верст). Была там три дня и две ночи. В церкви[578] — по 14 часов в сутки. Говела после очень большого промежутка времени.
Удивительно, первые час-два в церкви провести очень трудно — сильно устаешь, а потом — все прибывают силы. Ушла из Пустыни с сожалением, по необходимости вернуться домой.
А дорога домой через леса дремучие, через поля с собранной в горы рожью, с пшеницей, овсом и гречихой, через частые деревни и села, по холмам, долинам, по тропинкам и дорогам, где часто-часто стоят рябины с красными пышными гроздьями, грибы, костяника, шиповник, брусника, последние цветы, уже золотистые березы, темная хвоя. А недалеко от Сергиева по косым лучам заката услышали колокол Черниговского скита. Казалось, что звук доплывал к нам по лучам с той стороны — бархатный, густой, но прозрачный (плотный, даже как бы весомый, но чистейше-прозрачный), как душа металла.
Я хотела было, не заходя домой, идти в скит. В день Успенья там торжественное богослужение, но глупое благоразумие помешало, и пошла домой. (Беспокоилась, что Вавочка устала от керосинок, чашек, чайников и прочее.)
Было нас семеро — четыре девушки и три девочки-подростка. Босые, с котомками за спиною, с палками, с цветами, с ветками рябины. К нам пристала и богомолка — старушка лет 80, бодрая, живая, почему-то напомнила живой, еще веселый и не съеденный колобок и Марию Дмитриевну Кривополенову[579]. На линии железной дороги за версту от дома вдруг вижу идущую нам навстречу Таню Епифанову, московскую свою приятельницу. Она приехала к нам только на сутки. Завтра утром уедет в Москву. Таня с сияющими глазами рассказала, что было сегодня в Сергиеве, у нас дома.
Есть на свете такое диво — гром, золотой дождь, Ярило, художник, скульптор Ефимов. Когда-то он был богатым помещиком. И когда от всего, что у него было, у него осталось сколько-то тысяч, он хотел застрелиться, потому что не мог представить себе существования с такими грошами.
Жена его, художница, очень умный и творчески одаренный человек, послала его на фронт проветриться. Он «поехал, встряхнуться, дурь с него сошла»… А тем временем исчезли и двести тысяч, но это уже не казалось катастрофой на фоне событий. «А вот теперь они — петрушечники». Жена его, когда была помещицей и барыней, увлекалась кукольным театром как художница. А потом увлеклась балаганчиком, как профессией, «и втянула мужа в петрушечники». От состояния, имения, дома, павильона в парке, где были собраны его и другие работы, не осталось камня на камне. Они оба давно уже, несколько лет, не прикасаются — он к глине, она к живописи.
Он не выше высокого роста, но от широких ли плеч или от манеры держаться кажется великаном. Он очень красив, очень русский, очень барин, — из тех русских европейцев, которые по своему положению, роду и одаренности от Европы взяли все, что им нравится, самое лучшее, не потеряв самобытности и всех возможностей русского барина, да еще художника. Ему все можно. Он прежде всего художник, и от этого — все остальное.
Сыну его Адриану 16 лет[580]. Жена его — живая, с красивым голосом, легкая, без возраста — менее заметна, чем муж, но может быть, главнее его, еще не знаю. Она племянница В. Серова, тетка Марии Владимировны Фаворской и ее сестры Елены Владимировны Дервиз[581]. (Елена Владимировна — тихая, красивая девушка, обаятельная и скромная.)
Дети, молодые и старые женщины и мужчины влюбляются в него, и, вероятно, никому нет охоты ревновать — по всему небу, по всей земле грохочет солнечный Ярила. Говорят, что на него иногда находит хандра, прострация, он тогда лежит, спит по целым неделям, и никто не подходи.
Первый раз я увидела его в церкви. Он зашел, вероятно, по дороге на базар, поставил свечу на канон и ушел. И даже старушки-богаделки и нищенки оглянулись на него все, как по команде. Он как-то необычайно красив, не как просто человек, а как явление (6 августа 1922 года).
Слова, вещи, люди — даже самые скучные — все оживает, загорается, искрится, легко дышит при его появлении, от его внимания. Он очень прост и свободен, и ни тени, ни намека на грубость, самомнительную назойливость, на что-либо такое, что как-нибудь можно бы задеть, покоробить. Ну, как солнце светит, как лес шумит — Ярило.
Для Павла Александровича Флоренского устроен был кукольный спектакль петрушек на склоне плавного холма — луга в соседнем саду. Балаганчик устроили между двух березок (в начале березовой аллеи, ведущей на холм).
Вавочка и Таня моя оповестили красюковских детей, собрались и «и свои знакомые» — оказалось, в общем, более ста человек, были и случайные зрители, дачники. Как-то очутилась здесь же и бывшая миллионерша Маргарита Морозова[582] с американцем-туристом, и перс Альджи с семьей, и молодые люди с тросточкой, и туземцы с Красюковки.
Ефимовы будут читать лекции об искусстве, об играх, об игрушке в нашем Педагогическом Институте. Дошкольное мое отделение устроило себе лишний год учения («практический и общеобразовательный»). Вавочка, заведующая дошкольным отделением, делает все, что доступно и возможно, чтобы хоть немного оформить и обтесать свою дошкольную паству. Случайно или не случайно — состав учащихся дошкольниц культурнее других, внешкольники что-то очень ура-разбитные, а школьники, как безрогие коровы, и почти все в очках.
С полей наших уже убрали рожь, пшеницу, овес и какую-то вику и сено. Что-то устроили для «озими». Лошадь Машку берегут как зеницу ока. Думали, что это конь Васька, а у нее вдруг родился жеребенок, раньше времени. Конь Васька и стал лошадью Машкой. В поле теперь еще целое море картофеля.
«Михаил Владимирович купил козу, а она дает молока не столько, а вот сколько мало, и брыкается, и бодается, и сено ест». Так рассказала мне о козе Вавочка.
Софья Владимировна подарила мне перламутровую иконку на шею, из Палестины. На одной стороне Христос, на другой — Богоматерь. Ношу на черном шнурке.
Вавочка все нездорова. Подагра, ноги болят, бессонница, нервы, усталость.
Сергеюшка — обожаемый деспот всех окружающих, что-то будет из этого человечка. Уже три поэта написали и пишут стихи о нем, ему, вокруг него. Вавочка подарила Наталье Дмитриевне тетрадь для дневника о Сергеюшке, и ведется летопись по часам и дням, стихами и прозой.
Боря блистательно ликвидировал дела в Москве. Все мои и его друзья рады за него (и за меня). Все долги заплачены. Невеста его, Наташа, до рождества будет жить у меня в Сергиеве. Отдохнет и отдышится от всех эпопей этих лет.
От Коли пришла посылка. Она даст мне и Вавочке возможность сделать самые необходимые одежды, может быть, даже и калоши, и рубашки. И она, и я катастрофически нуждаемся в этом. И еще она дает возможность не принимать помощь от Михаила Владимировича и Натальи Дмитриевны — они сами едва держатся. И стол наш сразу станет «невероятным».
Иван Васильевич устроен Борей в келье бывшего Девичьего монастыря в Воронеже. Боря заботится о нем, получаю от него хвалебные письма о Боре.
Утром завтра опять еду в Москву за посылкой от Коли. Может быть, застану Борю в Москве.
Он был у меня. Я ездила с ним в Москву встретиться с его невестой. Была в Третьяковской галерее. Был день ангела Александра Викторовича. Я подарила ему сноп белых астр. Был у него один философ, странный такой гномик-старичок. Он прочел нам доклад свой «О музыке сфер» Пифагора. И свой гимн солнцу, свету. Почти уродиком показался он мне в первый момент, а потом — во время доклада и гимна — прекрасным, единственным в мире. Ни о чем на свете, и ни о ком в жизни не помнила, пока слушала его.
Александр Викторович прочел свои стихи о Люцифере. Они как бы проникают в человека, растворяют в себе. Цветы. Вино. Фрукты и конфеты. К чаю вернулся Боря, проводивший Наташу домой. Я очень счастлива приветливой радости за Борю моих друзей.
За день перед этим, ночью Александр Викторович читал мне стихи А. Белого («Пепел»), рассказывал о нем. В юности А. Белый очень дружил с Сергеем Соловьевым. Одно время оба они носили большие кресты (такие, какие носят священники на груди). У Александра Викторовича есть фотографическая карточка, где они сняты с этими крестами. Рассказывал о необычайной нервозности А. Белого. Однажды кто-то застал его дома в шубе, рыдающего от растерянности — куда ему поехать — обещал нескольким лицам, в разные места в один вечер, в одни часы. Знакомый успокоил его предложением