Могильщики, усердно перекапывающие старые могилы с такой быстротой, что комья земли и кости вихрем взлетали в воздух, заслышали звон колокольчиков, побросали лопаты и тоже поспешили угоститься.
Потянув Киприена за руку, Марион отошла в сто-ропку и, с удивлением оглядываясь, увидела, как неузнаваемо изменилось кладбище с тех пор, как три года тому назад приходила она сюда с Марго и хозяйкой.
Уже не гуляли по дорожкам нарядные пары, торговцы не предлагали прохожим свой товар. Шарлатан в высоком колпаке не собирал любопытную толпу, восхваляя свою целительную травку. Да и кто поверил бы ему, что есть средство от смерти, увидев, как кругом все изрыто, как жадно зияют глубокие ямы и могильщики кидают в них длинные, зашитые в простыни зловещие тюки?
— Что это? — спросила Марион. — Что это такое страшное?
Могильщик утер запачканной в земле рукой пот с лица, приветливо улыбнулся и ответил:
Не пугайтесь, милая барышня. Прибавилось у нас работенки в последние дни. Спешим, торопимся, нет того, чтобы покрасивей сделать. Но не беспокойтесь: когда придет ваш черед, выкопаем вам хорошенькую могилку. Постараемся для вас!
Уйдем отсюда! — крикнула Марион и потащила Киприена к выходу.
Она бежала все скорей, перепрыгивая через ямы, перескакивая через бугры, а вслед ей несся звон колокольчиков и пьяная песнь винных глашатаев.
Кто пьет вино, тому жить дано,
Сегодня мы в бархат одеты.
А кто не пьет, скоро помрет,
Мы завтра нагие скелеты.
Смерть не ждет, за всеми придет,
Всяк в свой черед…
Только взбежав на мост, Марион немного успокоилась и пошла тише.
«Как все изменилось, — думала она. — И как я сама изменилась! Могильщик назвал меня „милая барышня“. Это правда, я сейчас почти уже совсем взрослая. Даже трудно себе представить, просто не верится, что это я сама, а не какая-нибудь посторонняя девчонка еще так недавно бежала по тем дорожкам, одетая в дептевое красное платьице, зажав в кулачок серебряную монету, чтобы отдать ее косоглазому нищему студенту. О глупая, глупая девчонка!»
Тут они сошли с моста и вступили в Старый город. Здесь было тихо и глухо. Дома молчали. На перекрестке горел костер.
Дрова весело потрескивали, огоньки плясали, помахивая прозрачными покрывалами дыма, и Марион захотелось перепрыгнуть через костер. Но Киприен удержал ее, сказав:
— Костры жгут, чтобы очистить воздух и уничтожить заразу. Возможно, что в этих домах опасная болезнь. Идем отсюда. Идем скорее, девочка.
Но Марион шла спокойно и степенно и думала:
«Да, уж теперь я совсем другая. Уж теперь я не стала бы лить слезы оттого, что он не узнал меня. Очень надо! Уж теперь, если бы он встретился мне, я бы даже не взглянула на него. Прошла бы мимо, презрительно пожала бы плечами и сделала вид, что я его никогда в жизни не видела».
И тут она его увидела.
Он лежал, опершись головой о заросшую плесенью стену, неестественно разметав руки и ноги, неподвижный, с закрытыми глазами.
В первое мгновение ей показалось, что он мертв. Сердце у нее замерло, она бросилась к нему, упала около пего на колени и схватила его за руку. Рука пылала жаром, но все тело мелко тряслось, будто в ознобе.
— Господин Онкэн, что с вами? — вскричала она. — Откройте глаза, скажите словечко! Ох, что с вами? Что с вами?
Глава одиннадцатаяЧУМА
Он приоткрыл один глаз и бессмысленно посмотрел на нее.
Ох, что же это? — причитала она, обхватив его руками и пытаясь приподнять.
Оставь меня в покое, —невнятно пробормотал он, и она с ужасом увидела, что язык у него распух и с трудом помещается во рту.
Тогда она села рядом с ним и заплакала.
Марион, не трогай его, он болен, — проговорил Киприен. — Идем, ты можешь сама заболеть.
Оставьте меня в покое! — закричала Марион и зарыдала еще громче.
Киприен терпеливо стоял над ней, ожидая, когда она успокоится. И наконец, раза два судорожно глотнув, она утерла глаза подолом платья и сказала:
Помогите мне поднять его и отвести в больницу, в Отель-дье.
Марион, опомнись, — уговаривал Киприен.
Да что же, ему околеть здесь, как паршивой собачонке? — в бешенстве закричала Марион. — Не хотите мне помогать, так убирайтесь подальше! Я сама его дотащу. Господин Онкэн, милый, сможете вы стоять на ногах?
Схватив Онкэна за талию, она пыталась приподнять его. Но Онкэн только стопал и был так тяжел, что каждый раз снова выскальзывал из ее рук.
Киприен молча смотрел на ее усилия, а потом, нагнувшись, оттолкнул ее, подхватил Онкэна под мышки, приподнял его и приказал:
— Бери его за ноги. Вдвоем как-нибудь донесем.
Спотыкаясь под тяжестью бесчувственного тела, они направились к Песочной улице и там свернули в переулок. Попавшаяся им навстречу женщина шарахнулась в сторону и бросилась бежать.
С того самого мгновения, как старая сестра-привратница у входа в Отель-дье осмотрела беглым взглядом Онкэна, позвала служителей с носилками и приказала отнести его в чумный лазарет, Марион уже не могла двигаться и думать по своей воле. Будто волна горячего сочувствия, непереносимой жалости захватила ее, захлестнула с головой и приглушила все чувства, кроме одного.
Киприен-вязалыцик в ужасе отпрянул, а Марион положила руку на край носилок и рядом с ними вошла в помещение лазарета. Она не почуяла тяжкий запах, пе слышала воплей и бреда зачумленных, не видела их искаженные мукой лица. Будто каменная, помогала она молодой сестрице в белой одежде раздеть Онкэна, отнести его в постель и положить на чистую простышо.
Онкэна мучила неутолимая жажда, и раз за разом Марион, приподняв рукой его голову, подносила к его губам чашку с водой. Он пил жадно, припав к краю чашки, по распухшее горло не давало проглотить воду, и она стекала на подбородок и на грудь. В бреду ему мерещилось, что он идет по ночному городу, в одной руке сума — собирать отбросы пищи, в другой палка — отгонять собак. Невнятно выкрикивал он проклятия собакам, жалуясь, что они кусают его острыми зубами, рвут его тело на клочья. Он кричал, что луна, огромная, белая, вполнеба величиной, своим невыносимым светом режет ему глаза. Закройте луну!
Устав от бреда, он замолкал, и Марион казалось, что все вокруг затихло, кроме его прерывистого дыхания.
В одно из этих затиший Марион вдруг услышала за своей спиной тоненький птичий голосок:
— Пить, пить, пить, пить.
Обернувшись, она увидела на соседней кровати мальчугана, поднялась с колен и дала ему напиться. Он осушил чашку до дна и снова заговорил:
— Пить, пить.
Выпив вторую чашку, он тихо и испуганно шепнул:
— Мне больно.
Марион нагнулась и, гладя влажные от пота волосики на его лбу, таком горячем, что обжигал ладонь, прошептала:
— Это пройдет, — и снова вернулась к Онкэну.
Между тем наступил вечер. Сестры разносили вечернюю еду: мясные и рыбные похлебки, яйца и вино. Поддерживая одной рукой голову больного, а другой его спину, сестры кормили тех, кто еще мог есть. Предложили поужинать Марион, но она только отрицательно качнула головой. Хоть не ела с самого утра, а казалось, самый маленький кусок ее задушит.
Зажгли лампы, дневные сестры удалились. Вступила ночная смена.
Всю ночь Марион переходила от кровати Онкэна к кровати мальчика. Одна из сестер дала ей тряпки, велела их согреть у большой печи и научила их прикладывать к ногам больных. Под утро Онкэн затих и лежал неподвижно, только изредка вздрагивал, пытаясь глубже зарыться в тюфяк.
Так прошла ночь, и наступило утро. Погасили лампы. Сестры с тазами в руках приближались к больным, умывали их лица и перестилали постели, в то время как служители, затопив пол потоками воды, проведенной в залу из большого резервуара, мыли и терли дочиста.
Пришел врач и, переходя от постели к постели, спрашивал:
— Как вы себя чувствуете?
И некоторым больным он прописывал купанье в большой ванне на колесах, которую сестра катила за ним. Другим больным он давал лекарства из трав. И хотя ему были известны свойства многих трав, изгоняющих лихорадку и снижающих жар и боль, но не было трав от чумы, и врач это знал, и мимо многих больных он прошел молча, печально покачав головой.
Когда он подошел к Онкэну, тот лежал тихо, не метался, не кричал, и Марион в надежде подняла на врача глаза и спросила:
Ему лучше?
Он умер, — ответил врач и пошел дальше.
Марион опустилась на колени и прижалась лбом к деревянной раме кровати. Веки горели, будто засыпанные колючим песком, лицо кривилось, но слез не было.
Кто-то тронул ее за плечо, шепнул:
— Подвинься.
И, подняв голову, она увидела, что сестра собирает в узел испачканное белье с опустевшей кровати и застилает ее чистой простыней.
Сестры в белой одежде торопливо ходили по зале, мыли, вытирали, поили, поднимали больных, переносили с кровати на другую, снова покрывали одеялом, стелили и перестилали постели, стригли ногти и волосы, прополаскивали в чистой воде испачканное белье, сушили его перед печью, выгребали пепел и мешали дрова в печи.
Марион встала с колен, встряхнула головой и принялась помогать сестрам…
С каждым днем больных все прибавлялось, и уже недостаточно было места, и клали по нескольку человек на одну кровать, и стелили тюфяки в проходах, и перетаскивали их с места на место, когда служители мыли пол. Уже не хватало рук ухаживать за больными, сестры были рады Марион и иной раз с тихой улыбкой благодарили ее. И не могло ей прийти в голову уйти отсюда, когда она была здесь нужна.
Скоро она научилась разнообразным, но таким несложным обязанностям сестер. Вместе с ними несла на голове узлы с испачканными простынями, через служебный вход выходила на набережную, спускалась к Сене и там, стоя на коленях на мокрых камнях, терла, била вальком, стирала, отстирывала дочиста. Платье на ней промокало до пояса, руки распухали от холодной воды, но какая-нибудь из сестриц говорила: