Обозреватель «Нового времени», присутствовавший на злополучной генеральной репетиции, не преминул подробно рассказать о недавнем происшествии: «Королева взглянула в зеркало, оно возьми да лопни, и по сцене потекла змеевидными ручейками ртуть, обнаружив всю незатейливость театрального волшебства. Танцовщицы танцевали по ртути, разбивая и растирая ее ножками. Наверное, этого никогда ни на одной сцене не бывало»[773].
Произошло это уже после того, как В. А. Теляковский покинул театр. Об инциденте он узнал вечером от позвонившего ему А. Головина. Тот, волнуясь, сообщил директору, что «лопнуло стекло зеркала, в котором должна была переливаться ртуть». Согласно же сюжету, это зеркало имело большое значение. Незадача состояла в том, что быстро изготовить дубликат было невозможно. Поэтому Владимир Аркадьевич вспоминал, что «случай этот всеми был признан за недоброе предзнаменование; под таким впечатлением заканчивался день, канун первого представления „Волшебного зеркала“». Правда, на следующий день директору сообщили, что «стекло кое-как утвердили и надеются, что перекатывание ртути произойдет на спектакле благополучно, но выдержит это только один раз, а потому до спектакля пробовать не решаются»[774].
И вот наступил день премьеры — 9 февраля 1903 года. Все билеты в Мариинский театр были распроданы, и к восьми часам вечера зрительный зал заполнила нарядная публика. Зрителей очень интересовал новый спектакль — ведь разговоры о нем велись уже почти два года, ходили слухи о готовящемся необыкновенном зрелище. А тут еще бенефис знаменитого М. И. Петипа! Словом, ждали чуда. В том числе и члены императорской фамилии: в царской ложе сидели государь, обе императрицы, великие князья.
…Медленно поднялся занавес, и вниманию публики предстала картина «Сад перед дворцом». Так задумал художник, но не все это поняли и оценили. На следующий день корреспондент «Петербургской газеты» сообщал читателям: «Вместо сада… какая-то аляповатая мазня… О том, что декорация изображала сад, можно было догадаться по перекинутым через сцену гирляндам, но трудно было изобразить их грубее, чем это сделал Головин». Раскритиковал он и изображение дворца: «Своим угрюмым серым фасадом он больше походил на тюрьму, да к тому же совершенно расплывался на фоне окружающего грязного пейзажа»[775]. На фоне растений появлялись Король (Павел Гердт) и Королева (Мария Петипа), придворные дамы и кавалеры в самых разнообразных костюмах. Старый король всячески старался угодить своей молодой и красивой жене.
Хореографическая часть балета открывалась мелодичным «Вальсом цветов», который исполнили двенадцать пар кордебалета. Гирляндами цветов и корзинами он напоминал знаменитый вальс из первого акта «Спящей красавицы» и был встречен долго не смолкавшими аплодисментами. Об этом прелестном номере упоминали многие рецензенты, подчеркивая, что он «обращает на себя внимание»[776].
После окончания вальса на сцену вышли артисты, изображавшие продавцов кружев, хрусталя, фарфора, драгоценных камней. Они представляли свой товар в виде дивертисмента, наиболее интересным в котором были «танцы кружев» — разнообразные вариации с национальным колоритом: венецианским, английским, брюссельским. Завершал же сюиту русский танец.
По окончании дивертисмента Король покупал для Королевы волшебное зеркало, и она, обрадовавшись подарку, приглашала придворных танцевать. Но, задав волшебному зеркалу вопрос: «Я ль на свете всех милее?», она увидела в нем изображение падчерицы — прекрасной Принцессы (М. Кшесинская), — которая тут же явилась на сцену в сопровождении жениха (С. Легат). В финале акта, после танца влюбленных, Королева, осознав, что отныне звание прекраснейшей принадлежит не ей, лишалась чувств.
В антракте, при поднятом занавесе, состоялось чествование М. И. Петипа. На сцену вышли вся балетная труппа, гости из Москвы и Варшавы. Режиссер Н. С. Аистов[777] произнес приветственное слово от Мариинского театра, были также зачитаны многочисленные адреса и телеграммы. Затем бенефициант получил ценные подарки.
Второе действие начиналось сценой в парке, где Королева задумала убить Принцессу, поручив это няне. Но та, заведя воспитанницу в дремучий лес, не могла решиться на злодейство и лишь оставила девушку там в одиночестве. Петипа же, верный традициям фантастического балета, ввел в действие дриад, закружившихся вокруг нее в танце.
Согласно либретто, следующая картина представляла на поляне, среди скалистых гор, жилище гномов. Но декорации с хижинами не понравились зрителям. Рецензент «Петербургской газеты» сожалел, что «многие принимали скалы за деревья, а кто-то — за облака. Художник в погоне за фантастичностью не хотел изобразить природу такой, какая она есть»[778].
На сцене появлялись маленькие жители подземного царства — гномы. Этот эпизод описала в своих «Ранних воспоминаниях» Бронислава Нижинская[779], принявшая участие в премьере: «Группа мальчиков, одетых гномами-старичками, выходила на сцену, посередине которой стояла наковальня. Предводителем гномов был Леонид Гончаров, ему наклеили самую длинную бороду. Мальчики танцевали и били молотами». Автор также утверждает, что «исполнителям громко аплодировали»[780]. Кстати, в роли одного из гномов выступал юный воспитанник Театрального училища Вацлав Нижинский[781].
Журналисты же были иного мнения о появлении в спектакле гномов. Обозреватель «Нового времени» С. Н. Сыромятников, выступавший в печати под псевдонимом Сигма, отмечал через два дня после премьеры балета, что «европеизация» русской сказки не привела ни к чему хорошему: он назвал сюжет спектакля «нелепым чудом» и советовал авторам либретто внимательнее прочитать произведение великого русского поэта: «Пушкин дал народной сказке грациозную прелесть, поднял ее на ступень художественного произведения. Задача заключалась в том, чтобы эту художественную русскую сказку сделать рамкой»[782].
На сцене появлялась испуганная Принцесса, и гномы всячески старались ей помочь. Когда же они уходили на работу, то просили девушку быть осторожной. И не напрасно: как только они удалялись, к хижине приближалась переодетая крестьянкой Королева, узнавшая благодаря волшебному зеркалу, где находилась ее соперница. Она протягивала Принцессе отравленное яблоко и тут же убегала, потеряв платок, как только замечала возвращавшихся гномов. Те же застывали в горестных позах вокруг мертвой Принцессы.
Декорация сцены в лесу, открывавшая третий акт, была признана критиками наиболее удачной. Обозреватель «Московских ведомостей» писал, что здесь «являлся светлый весенний вид. Эта декорация… чудесно написана; удивительно хорошо схвачена весенняя свежесть леса, с его бледно-изумрудной зеленью, как бы пропитанной каплями росы»[783]. И вот появлялся Принц, разыскивающий Принцессу. Тщетные попытки утомили его, он решил отдохнуть под деревом и тут же засыпал. Начинались танцы обитателей небесных сфер: солнечных лучей и звездного дождя. Среди них появлялась в образе Метеора Принцесса, которую Принц безуспешно пытался обнять. Но как только руки их соприкасались, видение исчезало, и Принц пробуждался.
Следующий эпизод вызывал недоумение: Принц залезал на дерево, чтобы, согласно либретто, найти дорогу к замку. Этот трюк, явно антибалетный, вызвал вполне понятное раздражение Александра Бенуа: «Что означает… влезание его [принца. — Н. Ч.-М.] на дерево, с которого он видит вдали, не скалы, среди которых висит гроб принцессы, а… замок ее родителей!»[784] И юноша устремлялся к замку.
Четвертый акт начинался с похоронной процессии, во время которой гномы несли в грот Принцессу в стеклянном гробу. Как только они покидали грот, там начинался «Танец цветов иммортелей» (бессмертников) в исполнении воспитанниц Театрального училища. Б. Нижинская вспоминала, что они были «одеты в туники, словно нимфы, [чем] Петипа был очень недоволен»[785]. Затем в гроте появлялся повелитель гномов, приведший туда Короля, Королеву, Принца, няню… Принц в отчаянии разбивал хрустальный гроб, и это пробуждало Принцессу. Гном, выступая в качестве обвинителя, предъявлял вещественные доказательства преступления — оброненный Королевой платок и отравленное яблоко. После признания няни следовал «страшный гнев Короля… Быстрое умопомешательство Королевы, которая в припадке сумасшествия сама рассказывала то, что она повелела сделать, и затем падала мертвой»[786].
Заключал балет свадебный дивертисмент, проходивший в дворцовой зале. Ее оформление критики оценили по-разному. В. Светлов считал, что «декорации подобны расплывшейся яичнице»[787]. А. Бенуа, напротив, восторгался: «Белый с золотом и просветом на лунный пейзаж зал последнего действия имеет в себе прелесть сочетания лучших народных вышивок и солидную, вкусную простоту старинных аксамитов»[788].
На фоне роскошного зала артисты представляли разнохарактерные танцы: польский, немецкий, швейцарский, тирольский. Кульминацией же стал массовый краковяк на музыку М. Глинки в исполнении 16 ар. Вслед за серией характерных танцев шло традиционное pas de deux влюбленных. Общее впечатление критиков о соло балерины передает обозреватель «Петербургской газеты»: «В танцах г-жи Кшесинской масса всяких технических трудностей. Балерина исполнила их превосходно. Тройные туры, пуанты и т. п. у г-жи Кшесинской безукоризненно хороши»