В 1549 году отношения Англии и «Священной Римской империи» были плохими, как никогда прежде. В противоборстве с Францией у Англии теперь не было никаких союзников. Новый французский король, Генрих II, преемник Франциска I, не терял времени, стремясь получить преимущества от того, что Сомерсет завяз в давней междуусобице с Шотландией. Франция и Шотландия были традиционными союзниками, поэтому любую войну на северной границе теперь придется вести на два фронта. Регент упустил момент, когда еще можно было договориться с Францией и избежать войны. Ослабив оборону английских городов на континенте, Кале и Болони, он спровоцировал Генриха на нападение. В августе 1549 года, когда руки Сомерсета были связаны восстанием, Генрих захватил внешние укрепления Болони. Англия и Франция вновь оказались в состоянии войны.
Совершенно очевидно, что политиком Сомерсет был близоруким. Но еще больше врагов он нажил из-за своей самонадеянности, алчности и необузданного нрава. Вдобавок ко всему он еще был и выдающимся казнокрадом, при этом не стеснялся выставлять напоказ свое богатство. Чтобы освободить место для строительства роскошного дворца Сомерсет-Хаус, он не задумываясь приказал снести две церкви. А о приступах ярости, которым был подвержен регент, вообще ходили легенды. Даже его близкий приятель Пэджет признавал, что Сомерсет порой несдержан и проявляет «сильный холерический темперамент». Однажды некий придворный, которого звали Ричард Ли, имел несчастье вызвать неудовольствие Сомерсета, и тот так на него набросился, что довел до слез и, по выражению Пэджета, «напугал до смерти».
Со временем Сомерсет становился все более мрачным. В войне, которая должна была «покончить со всеми войнами», он так и не победил, страна под его руководством скатывалась к банкротству, а в Совете царили разложение и недовольство. Отовсюду как мухи на мед слетелись родственники, как близкие, так и самые дальние. Всем хотелось урвать для себя кусочек пирога. Жена Сомерсета, «кичливая и надменная женщина», с аппетитом акулы требовала, чтобы он лишил прав наследства своих детей от предыдущего брака, мол, не хватает на тех девятерых, что она родила от него. Дома были сплошные пререкания и ссоры, при дворе — непрекращающиеся интриги. Томас Сеймур отказался снять шляпу в присутствии герцогини Сомерсет, а та, в свою очередь, отказалась нести шлейф его жены. Завистливая невестка никак не могла простить Томасу, что его жена, Екатерина Парр, была королевой, и осаждала регента требованиями, чтобы он раз и навсегда поставил Екатерину на место. Эти грязные ссоры прекратились только после смерти Екатерины и гибели Томаса Сеймура на плахе. Такое решение проблемы оказалось для регента в известной мере пророческим. Через семь месяцев после подписания приговора о казни брата Сомерсет сам был арестован и заточен в Тауэр.
После падения Сомерсета отношения между Марией и Советом временно улучшились. До Ван дер Дельфта даже дошел слух, что принцессу могут назначить регентшей при Эдуарде. Но ее сторонники, видимо, принимали желаемое за действительное. После смещения регента к ней обращались за поддержкой, однако Мария по-прежнему стояла на том, что никакие политические союзы заключать не будет, пока Эдуард не станет править самостоятельно. Именно в это время она начала серьезно обдумывать возможность бегства и в начале года послала императору кольцо. Карл понял, что таким способом она просит помочь ей бежать во Фландрию, и направил Ван дер Дельфту следующие указания: Мария не должна рассчитывать на бегство, потому что. во-первых, это трудноосуществимо, а во вторых — и здесь император был предельно откровенен, — потому что у него нет желания тратить деньги на ее содержание вместе со свитой.
Кратковременное сближение с Советом Марию не утешило. К ней стали относиться с большим почтением, чем прежде, и появились некоторые признаки, что ограничительно-запретительная политика регента сменится на более терпимую. Совет позволил сэру Томасу Арунделу, дворянину, принадлежащему к «старой вере», присоединиться к свите Марии; прежде Сомерсет ему дважды отказывал. Вначале Мария Арундела в свою свиту не приняла, потому что он сыграл видную роль в смещении регента, но перемена в отношении к ней Совета стала весьма заметной.
Однако это согласие длилось всего несколько месяцев осенью 1549 года — короткий промежуток между двумя диктатурами. От Сомерсета избавились, но на передний план выдвигался коварный Дадли. Мария понимала, что не за горами время, когда он начнет безраздельно властвовать над Советом и королем. А хаос в стране все не уменьшался, преступность росла, и старая вера по-прежнему продолжала разрушаться. Восстания в провинции удалось подавить, но не до конца, потому что экономические предпосылки волнений не исчезли, а, наоборот, приумножились.
«До тех пор, пока нет порядка, ни среди аристократов, ни среди крестьян, — говорила она Ван дер Дельфту, — не следует ждать никакого улучшения в религиозной ситуации».
Из борьбы с регентом за право на католическую мессу ей удалось выйти невредимой, но Мария чувствовала приближение бури, причем еще более сильной. «Она радуется, что пока удалось избежать скандалов и крупных неприятностей, — отмечал Ван дер Дельфт после разговора с Марией, — и с тяжелым сердцем ждет, каким-будет следующий шаг Совета».
Для тревоги у Марии было немало серьезных оснований. Начать с того, что хитрого и коварного Дадли она боялась больше, чем властного и несдержанного Сомерсета. Впрочем, Дадли был не менее властным, но гораздо более ловким и изворотливым и даже более беспринципным, чем его предшественник. К тому же он был с ней не столь почтителен, как Сомерсет. Что же касается религии, то здесь причин для опасений было гораздо больше. Кроме проблемы отправления религиозных обрядов ею лично, существовала надуманная проблема, связанная с какой-то «группировкой Марии». Некоторые члены Совета всерьез считали, что она существует. Третья проблема состояла в том, что она, католичка, была наследницей престола. Как заметил один из членов Совета, «Мария является каналом, по которому в нашу цитадель могут пробраться римские крысы».
Сама Мария создавшуюся ситуацию воспринимала гораздо серьезнее. В попытках осмыслить происходящее в Англии она начала искать аналогии в Библии, рассматривая недавние восстания как знаки Божественного недовольства, и считала, что худшее впереди. Если власти предержащие продолжат политику разрушения церкви и преследования истинных верующих, то Божья кара придет в страну в виде неслыханного доселе мятежа, настолько опустошительного и ужасающего, что его невозможно будет подавить.
«Англия — как и Египет во времена Моисея, — говорила она Ван дер Дельфту. — А английские католики — это евреи тех дней, которые тщетно вымаливали себе свободу. …Сердца советников ожесточились так же, как и сердце фараона, — продолжала вещать Мария, — и я боюсь, что Господь обрушит на Англию бедствия куда более тяжкие, чем те, какие пришлось перенести Египту».
В декабре отношения между Марией и Советом приняли новый оборот. Во дворец была приглашена Елизавета, которую Эдуард принял с «большой помпой и триумфом». Она имела огромное преимущество перед Марией, потому что ей не надо было приспосабливаться к религиозным установлениям. Елизавета не знала никакой иной церкви, кроме той, которую насадил Генрих VIII. Мария же продолжала оставаться в своей резиденции в тридцати милях от Лондона. Через некоторое время она получила письмо, написанное рукой короля: он приглашал ее встретить Рождество вместе с ним и сестрой. Мария заподозрила ловушку.
«Пригласить меня могли только по одной причине, — сказала она послу, — чтобы вынудить отметить праздник в соответствии с протестантским обрядом. Они хотят, чтобы, находясь во дворце, я не могла присутствовать на своей мессе и вместе с королем слушала их проповеди. Я не пойду на это ни за что на свете!»
Она отказалась приехать, сославшись на недомогание, пообещав посетить дворец после праздников. Тогда у нее будет возможность остановиться в собственном доме и спокойно прослушать мессы своих капелланов. Задержаться в Лондоне она предполагала не больше чем на пять дней, чтобы избежать теологических споров с королем. Она слышала, что в последнее время Эдуард полюбил высказываться по религиозным вопросам и очень красноречиво осуждает римскую веру.
Мария не сомневалась, что это результат влияния вездесущего Дадли, который, оставаясь на заднем плане и ловко манипулируя ходом событий, использовал Эдуарда для своих целей. Этот мастер дворцовой интриги стал возвышаться еще при Генрихе VIII. Причем начало жизни, казалось бы, не сулило ему абсолютно никаких перспектив. Его отец, Эдмунд Дадли, в первые годы правления Генриха был обвинен в заговоре и обезглавлен. Восьмилетний Джон Дадли остался совсем один, лишенный права наследования. Опеку над ним взял дворянин Эдмунд Гилфорд, который дал мальчику приличное образование. А мальчик оказался проворным и сметливым. Вначале он попал в услужение к Чарльзу Брэндону, затем к Вулси, а потом и к Кромвелю. Ему покровительствовали и кардинал, и лорд — хранитель Тайной печати, но когда те попали в опалу, Джон Дадли каким-то образом остался незапятнанным. В конце правления Генрих сделал Дадли рыцарем ордена Подвязки и лорд-адмиралом. К тому времени Джон Дадли был одним из самых уважаемых военачальников Англии.
При смене власти после смерти Генриха Дадли, который уже имел титул графа Уорика, счел, что для него сейчас самым удобным и безопасным будет согласиться на лидерство Сомерсета, а сам начал исподволь завоевывать влияние. Победу над шотландцами у Пинки-Кле фактически обеспечил Дадли, а после разгрома северной повстанческой армии при Дассиндейле он вообще стал героем. Это был энергичный, смелый и неутомимый интриган. И одновременно необыкновенно коварный. Один из дипломатов заметил, что Дадли настолько умен и ловок, «что редко замышляет одновременно меньше трех-четырех интриг». С одной стороны, Дадли был грубовато-добродушным здоровяком типа Суффолка, а с другой — находчивым и искусным политиком, похожим на Кромвеля. К 1549 году он олицетворял собой решительность и государственную волю, а на его фоне регент казался путаником и бездарью. Упрятав Сомерсета в Тауэр, Дадли сразу же выдвинулся в Совете на первое место, и политика Совета стала его политикой.