Мой новый знакомый сказал:
– Это серьезное предложение. Я работаю на Джо Мэя. Вы знаете, кто он?
Я едва не подавилась дымом и ответила:
– Знаю. Он снимает фильмы.
Руди усмехнулся:
– Он один из лучших в Германии. Студенты из вашей академии часами стоят в очереди, чтобы получить роль, любую роль в одной из его картин. Так что же, вы сможете прийти в «Темпельхоф» завтра после пяти? Будем делать пробы.
У меня вдруг встал ком в горле.
– Смогу.
Губы Руди тронула улыбка.
– И пожалуйста, не говорите Камилле, а то она выцарапает мне глаза. Она умоляла меня устроить для нее пробы, но ей никогда не стать киноактрисой: слишком предсказуема. А вы совсем другое дело… – Герр Зибер позволил себе окинуть меня взглядом. – Полагаю, вы наденете что-нибудь иное. Столь же обворожительное, как и ваш сегодняшний костюм, только Джо предпочитает милых девушек, одетых так, как одеваются милые девушки. – Он коротко поклонился мне со словами: – Gute Nacht[42], Марлен Дитрих.
Герр Зибер зашагал прочь, как будто не сказал ничего важного, как будто не перевернул только что все мое существование. Пробы на студии «Темпельхоф» с Джо Мэем! Это было невероятно. Если бы он не оставил меня сейчас одну, я бы никогда в это не поверила. Подумала бы: говорит то, что я хочу услышать, лишь бы завлечь меня в постель. А ведь, по иронии, с ним бы я пошла даже без этого шикарного предложения.
Вечер закончился не так, как ожидалось. Но я, мягко говоря, не была разочарована. Я заявилась сюда, чтобы найти мужчину, и нашла, да притом такого, который мог изменить мое будущее.
Оставался один вопрос: как сказать об этом Герде?
Глава 7
Вопрос был лишний. Разумеется, я ничего говорить не стану, пока не буду окончательно во всем уверена, ведь обещание, данное в кабаре, ничего не значит. На следующий день я проснулась со страшной головной болью, потому что проторчала в «Силуэте» до самого закрытия, больше не заботясь о том, встречу кого-нибудь или нет. Сердитые взгляды Камиллы я игнорировала. Танцевала с Гансом, флиртовала с трансвеститами и к концу ночи обзавелась новыми друзьями. Они настаивали на том, что я обязательно должна снова прийти в клуб. Камилла была в такой ярости, что оставила меня одну вызывать себе такси, на что ушли мои скопленные на черный день марки.
Заварив кофе, чтобы избавиться от похмелья, и позаботившись о кошках, я позвонила администратору ревю и сказалась больной. Он разъярился и стал грозить, что уволит меня, если я не появлюсь, больная или нет – не важно. А ведь я за все время работы с ним не пропустила ни одного представления, тогда как другие девушки исчезали, как мушки.
– Отлично! – гаркнула я. – Увольняйте! Мне все равно!
Я грохнула трубку на аппарат и повернулась к Труде. Она встретила меня очередным озабоченным взглядом и покачала головой:
– Герде это не понравится: потерять место ради проб.
В своем возбуждении я доверилась ей, а теперь пожалела об этом.
– Герды тут нет. У нее своя работа. Если ей это не понравится, она тоже может выставить меня за дверь.
Студия располагалась в пригороде Вайсензее. Добиралась я туда на трех трамваях и еще несколько кварталов шла пешком. В результате явилась растрепанной, проклиная про себя выбранный наряд – облегающее белое платье и новые чулки. Они собирались на коленях в гармошку, и их приходилось поддергивать вверх. Однако сотрудника в приемной я одарила лучезарной улыбкой и назвала свое имя. Через несколько минут показался Руди.
– Думал, вы не придете, – заявил он и взял меня за локоть.
– Правда? – ответила я, позволяя ему увлечь себя в лабиринт коридоров, примыкающих к ним съемочных площадок и тесных кабинетов.
– Все хорошо, – успокаивал меня Руди. – Просто будьте собой. Вы выглядите прелестно. Не паникуйте. Это всего лишь собеседование и проба.
Ему легко говорить, подумала я. Когда мы вошли в кабинет, к стенам которого были прикреплены кнопками рекламные плакаты фильмов, выпущенных Мэем, меня колотило.
Перед столом, заваленным бумагами, стоял пухлый мужчина в очках, с тяжелыми чертами лица и сердитым видом. Он бросил на меня один-единственный взгляд и рявкнул на Руди:
– И ради этого ты заставил меня ждать?
– Джо, – протянул Руди примирительным тоном, как будто знал режиссера уже долгие годы, и отвел его в угол.
Пока они перешептывались, я пыталась скрыть нервное возбуждение, намеренно принимая позы скучающего человека: рука на бедре, взгляд безучастно блуждает по интерьеру, – хотя на самом деле была очень далека от того, чтобы не поддаться впечатлению. Афиши и фотографии подтверждали репутацию Мэя. Он был продюсером и режиссером целой серии криминальных фильмов нуар, которые пользовались большим успехом, а также экзотических приключенческих картин. Так, «Индийская гробница» прославилась своей поистине эпической длиной: в кинотеатрах ее показывали двумя частями. А одной из его картин я аккомпанировала на скрипке, когда работала в оркестре: фильм «Владычица мира» с его женой Мией Мэй в главной роли. Эта лента была одной из моих любимых – о женской мести и утраченных сокровищах царства Саба.
Руди вернулся ко мне и прошептал:
– Делайте, что он скажет.
Герр Мэй попросил меня повернуться влево, вправо, пройтись, поднять подбородок и посмотреть прямо, потом в сторону, затем улыбнуться, надуть губы, изобразить злость, радость и печаль. Распоряжения он отдавал столь же кратко, как герр Хельд в академии, только без сарказма.
Наконец герр Мэй цыкнул сквозь зубы и объявил Руди:
– Она выглядит мило. Но у нее слишком много жира под подбородком и вздернутый кончик носа. Это портит профиль.
– Мы можем снимать ее анфас. И она сядет на диету, – решил Руди, взял меня за подбородок и приподнял его вверх. – У нее правильные черты лица. Нужно только избавиться от этих излишков.
Герр Мэй не выглядел убежденным:
– Да, лицо у нее необычное. Милое, как я уже сказал, но слишком широкое. В камере она будет выглядеть огромной.
– Мы этого пока не знаем, – возразил Руди. – Нужно попробовать.
– И никакого опыта, – добавил Мэй. – Ведущие актеры уже набраны, профессионалы на всех ролях. У меня нет времени готовить новичков. Мы уже и так выбились из графика с этой картиной.
– Вот почему нам и нужно свежее лицо на эту роль. Она не новичок – учится в академии Рейнхардта, работала моделью и знает достаточно, чтобы схватывать самостоятельно.
Они говорили между собой так, будто я исчезла и не слышу, что меня оценивают, как корову на ярмарке. Хотелось отпустить едкую ремарку на этот счет, но рука Руди сжимала снизу мой подбородок, не давая мне раскрыть рта.
– Ладно, – согласился Мэй и снова цыкнул. – Отведи на пробы. Но если мне не понравится, я не хочу видеть ее снова. – Он повернулся к столу, а когда мы направились к дверям, произнес, не поднимая головы: – Руди, Ева сказала, что не видела тебя с тех пор, как мы вернулись из Праги… а ведь ты ее муж.
Муж? Как только мы вышли из кабинета, я отпрянула от него:
– Вы женаты!
Было непонятно, почему это меня волнует, но волновало же, и притом, казалось, сильно.
– Помолвлен, – уточнил он, как будто это что-то меняло. – Ева – дочь Джо. Идем. Сейчас очень хорошее освещение, мы устроим пробы на улице. У нас отличный оператор, Стефан Лоран. Он разберется, как вас лучше снимать.
Пока мы с Руди шли к выходу, внутри у меня все кипело. Он обручен. А мог вообще быть женат, как Райц. Значит, будут сложности. Надо было сконцентрироваться на себе, вспомнить, что это не имеет значения. Я пришла сюда не для того, чтобы переспать с ним, а ради будущей карьеры.
Мы добрались до поля на границе территории студии, где нас поджидал человек с камерой на треноге. Руди снова сдавил мой локоть и, бросив мне на ходу традиционное в театральной среде доброе пожелание: «Сломай ногу», к моему полному ужасу, пошел обратно на студию.
Больше часа Лоран снимал меня, а я послушно выполняла все приказания: стояла возле укрепленного на подпорках белого забора, сидела на нем, падала с него, пролезала под ним и позировала за ним. И тут меня осенило, что я должна выглядеть просто жутко: жаркий сентябрьский день сделал мое платье полупрозрачным, тугие кудри распустились и обвисли, а тщательно нанесенный макияж размазался. Закончив, Лоран показал мне путь к выходу. Я хотела спросить, хорошо ли позировала, но в тот момент мне уже было все равно.
А когда я вернулась домой к голодным кошкам и кинулась готовиться к утренним занятиям, послеобеденным репетициям и вечернему выступлению в ревю, если в последнем еще была необходимость, вопрос об успешности съемки интересовал меня и того меньше.
Неделя проходила за неделей.
Постановку нашу открыли для ограниченного числа показов, а когда закрыли, мы начали репетировать «Укрощение строптивой» Шекспира. Герр Хельд полагал, что ни один актер не может считаться сто́ящим, пока не сыграл в пьесе Великого Барда. Но, что было еще важнее, в академии, как и всюду, не хватало денег, а репертуарные спектакли по классическим произведениям приносили доход. От нас, студентов, ожидалось, что мы будем зарабатывать свою долю и возвращать «долги» хваленой академии, которая мостила наш путь в профессию.
В конце концов я вынуждена была покориться неизбежному и ушла из ревю. Управляющий не уволил меня, как грозился, но я не могла посвящать себя актерскому ремеслу, танцуя по вечерам до полного изнеможения. Чтобы восполнить потерю в доходах, я откликалась на любые предложения поработать моделью. Этого хватало только на то, чтобы иметь скромную пищу и крышу над головой, но я справлялась. Герда присылала мне по телеграфу кое-какие деньги. Она все еще оставалась в Ганновере и без конца звонила, обещая скоро вернуться, а я поймала себя на мысли: Камилла была права, заявив, что работа моей подруги на выезде постепенно превратится в постоянную. Создавалось впечатление, что Герда не хочет возвращаться. Она будто подталкивала меня к тому, чего больше всего боялась: чтобы я предала и бросила ее.