о-своему, наверное, да, – улыбнулась Герда. – Но это не такая любовь, какую чувствую к тебе я. – Мою попытку возразить она оборвала сразу: – Нет, не стоит оправдываться, совершенно ни к чему. Я тебя не виню. Ты – это ты и никогда не притворялась другой. Это была моя ошибка – думать, что я могу тебя присвоить. Но я хочу, чтобы ты была счастлива и все твои мечты сбылись. А для меня ты навсегда останешься особенной.
Мои глаза наполнились слезами, и я произнесла:
– Не могу в это поверить. Не могу поверить, что ты меня бросаешь.
– Бросаю?.. – Дружеский смешок вырвался из ее груди. – Никто тебя не бросает. Я просто переезжаю в другой город. Тебя нельзя бросить, Марлен, потому что тебя невозможно забыть. – Она смягчила тон. – Не плачь. Ты испортишь наше прощание.
– А что с Оскаром и Фанни? – запоздало поинтересовалась я, вспомнив, что до сих пор еще не видела кошек и они, наверное, прячутся под кроватью от всей этой суматохи.
– Труде уже забрала их. Они ее обожают, а ей нужна компания. Ее старая кошка едва волочит ноги. Труде их избалует до безобразия.
– Но я сама могу о них позаботиться, – запротестовала я. – Я занималась этим все время.
– Правда? А сегодня забыла их покормить. Они были голодные, и миска для воды стояла пустая, когда я приехала. Пусть лучше этим займется Труде. Ты слишком занята, чтобы возиться с животными.
Я села, безутешно наблюдая за тем, как Герда заканчивает паковать вещи.
– Позже я пришлю за своими книгами, – сказала она, проходя мимо меня, чтобы поставить чемодан рядом с диваном. – Сегодня переночую здесь. Завтра рано утром у меня поезд. Разбудить тебя перед уходом?
Я кивнула и собралась было попросить ее лечь спать со мной в последний раз, но поняла, какой жестокостью это будет, а потому вяло сказала:
– Да, провожу тебя на вокзал.
Однако, когда я проснулась на следующее утро с тупой головной болью, диван пустовал. Ни Герды, ни ее чемодана не было. На столе она оставила записку со своим новым адресом в Мюнхене, но я прекрасно знала, как и она сама, что навещать ее не стану.
Глава 9
Отъезд Герды опустошил меня. С момента появления в моей жизни Руди я понимала, что нам с ней придется расстаться, потому что она никогда не поймет моего увлечения мужчиной. Однако смириться с этой потерей на деле оказалось далеко не просто. Герда была моей подругой и моей любовью, а также поддержкой и опорой, она первая поверила в меня. Я скучала по ней, как никогда прежде во время ее отъездов на задания, ведь теперь мне было ясно, что она не вернется.
В нашей комнате я осталась одна. Труде действительно хорошо относилась ко мне – настолько, что позволяла вносить плату за проживание без всякой системы, когда смогу. Пришлось брать больше заказов на работу моделью и найти новый девичий хор взамен прежнего, хотя расписание в академии было очень загруженным – постановки следовали одна за одной, и некоторые мы давали по сорок девять раз. Иметь с этого постоянный доход оказалось невозможно, и я начала отказываться от участия в спектаклях академии, где от студентов ожидали, что мы будем выступать за жалкие гроши, которые перепадали нам от театральных сборов, и одновременно найдем способ содержать себя наилучшим образом.
В приступе отчаяния я отдала свою скрипку под залог меньше чем за половину стоимости. Много месяцев не брала ее в руки – вообще забыла о ней, пока мне не пришлось заняться упаковкой Гердиных книг для отправки в Мюнхен. Я раздумывала, не сходить ли к дяде Вилли и Жоли за очередным займом, но не могла переступить через себя. Это лишь усилило бы у меня ощущение собственной никчемности. Заклад скрипки в ломбард обострил и без того тяжелое чувство утраты. Мне казалось, я плыву по течению, но уверенности в том, что оно меня куда-нибудь вынесет, больше не было.
Потом один из моих сокурсников, с которым мы вместе играли в академии, Уильям Дитерле (он постепенно утверждался как ведущий актер на сцене), решил попробовать себя в качестве кинорежиссера и пригласил меня на роль второго плана. Мы насобирали скромный бюджет и сняли картину на улице. Это была русская притча под названием «Мужчина у дороги», навеянная рассказом Толстого об обедневшем крестьянине, который помогает незнакомцу и в награду обретает счастье. Темноволосый, крепкий Дитерле играл загадочного незнакомца, а я была влюбленной в него деревенской девушкой. Мой образ дополняли соломенные косы и широкая юбка в сборку. Это был мой первый опыт натурной съемки при естественном освещении, со всеми вытекающими из этих условий неудобствами. Но картина была принята хорошо. Ее прокатом занялась студия «УФА», и премьерный показ прошел прилично: в результате критики даже отметили меня как новое свежее лицо. Эту единственную строчку я вырезала из газеты, чтобы вклеить в альбом вместе с рецензией, которую заработала своим «восхитительным комедийным эпизодом» в тяжеловесной – три часа сплошной тягомотины – «Трагедии любви» Джо Мэя, вышедшей на экраны незадолго до того.
Германия едва держалась на плаву. Берлин поразили нищета и преступность. Выходить вечером из дому означало рисковать жизнью – грабежи, изнасилования и даже убийства стали обычным делом, причем поводом для нападения могли служить часы с фальшивой позолотой или нитка искусственного жемчуга. В результате Руди стал сопровождать меня всюду.
Но ко мне он так и не переехал. И любовниками мы не стали. Передо мной открывалась масса других возможностей – взять, к примеру, Дитерле: он прижимал меня к себе крепче, чем полагалось по сценарию. Однако всякий раз, когда я выходила после репетиции или спектакля, меня поджидал Руди – то на машине, то без, одетый в щегольской костюм и шляпу-котелок, с сигаретой в руке. Мы отправлялись ужинать или в кабаре, или в тот жалкий водевиль-хаус, который нанял меня на эту неделю. На сцене я, вертясь в костюмах, оставлявших ничтожное пространство воображению, издавала горестные трели о том, что нужно жить и любить сейчас, так как будущее туманно, – в тот момент в Берлине преобладало такое настроение. Вглядываясь в занавешенный дымом зал, я отыскивала глазами Руди. Он неизменно сидел с бокалом в руке за одним из столиков и улыбался.
– Надоело, – пробурчала я, когда он в очередной раз вез меня домой. – Я уже сыграла в уйме пьес и трех фильмах, а ничего не происходит. Джо Мэй ошибся. Очевидно, я не стану знаменитой.
– Терпение, – усмехнулся Руди и похлопал меня по коленке. – Такие вещи не происходят за одну ночь.
Он говорил, как Герда, как моя мать. Я бросила колючий взгляд на его руку, однако, против обыкновения, мой спутник ее не убрал. Пока он парковал машину, от прикосновения его пальцев по моим ногам ползли мурашки.
– Я на мели, – призналась я и зажгла сигарету, чтобы отвлечься от тепла его руки. – Терпением сыт не будешь и за жилье не заплатишь. Я должна Труде за два месяца. На следующей неделе будет три.
Услышав это, Руди выудил из жилетного кармана зажим с банкнотами:
– Сколько тебе нужно?
– Руди, я не ребенок, – сердито фыркнула я. – Если ты собираешься платить мне, то позволь хотя бы сделать что-нибудь в ответ, чтобы заработать это.
– Ты заработаешь. – Он поднял на меня взгляд. У него были прекрасные глаза – шоколадный оттенок приправляла легкая нотка янтаря, и в них всегда искрилась улыбка, даже когда сам Руди не улыбался. – Знаю, что заработаешь, – твердо сказал он.
Спорить не было сил, поэтому я молча засунула деньги в кошелек и наклонилась, чтобы чмокнуть Руди в щеку.
«И зачем только я продолжаю цепляться за эти странные отношения, которые скорее сродни ушедшей в прошлое империи, а не берущей свое современности?» – подумала я.
Вдруг он дернул меня к себе. Не понимая, что происходит, я утонула в его поцелуе со вкусом выпитого в кабаре джина. Руки его блуждали, обхватывали мои груди, пока я не застонала.
Не отрываясь от моих губ, Руди выдохнул:
– Выходи за меня.
– Что? – отпрянула я.
– Выходи за меня, – повторил он, широко улыбаясь.
Я посмотрела вниз на выпирающую, словно палатка, ширинку, и не смогла удержаться от смеха:
– Ты пьян.
– Да. А еще я разорвал помолвку с Евой Мэй.
– Ты… ты что?!
– Ты сказала, тебе нужен основательный повод, хотя твои обязательства закончились раньше моих. Я решил, пришло время дать тебе его. Что скажешь? Выходи за меня. Будь моей женой.
Я пялилась на него, разинув рот:
– Ты не просто пьян. Ты обезумел.
– Обезумел от любви к тебе. – Он схватил меня за руки. – Скажи «да». Скажи «да», и я обещаю сделать тебя самой известной женщиной в мире.
Мне, наверное, надо было сразу клюнуть на эту приманку, но я была слишком ошарашена. К этому моменту я уже знала, что Руди Зибер считался знатной добычей. Многие девушки в академии так завидовали нашим с ним отношениям, что едва были способны держаться рамок приличий в моем присутствии. Камилла и вовсе перестала со мной разговаривать. Все это подтверждало, что Руди несомненно привлекателен для женщин и они готовы за ним гоняться. Я даже начала думать, что он держит меня в подвешенном состоянии ради забавы. Невозможно было поверить, чтобы такой мужчина, как он, с его внешностью и положением, был целомудрен и томился по мне, пока я выбивалась из сил на репетициях и спектаклях.
– Я… Мне нужно все обдумать, – ответила я.
– Зачем? О чем тут думать? Ты меня любишь?
Я окинула его оценивающим взглядом:
– Может быть. Но я предпочитаю изучить меню, прежде чем делать заказ.
Руди изменился в лице. Торжественно, будто сопровождая на похороны, он провел меня наверх по лестнице в мою комнату. Было темно, свет от далеких уличных фонарей проникал в дом сквозь кружевные занавески, которые я повесила на окна.
Когда я шагнула к лампе, Руди сказал:
– Не надо. Оставь все как есть. Хочу видеть тебя купающейся в ночи.
Это было такое абсурдное заявление, что я хотела усмехнуться. Но не смогла. Сердце колотилось в груди, а во рту пересохло. Руди пересек комнату и медленно расстегнул на мне блузку. Под ней была сорочка – я замечала, как он хмурился, если я не надевала нижнего белья. Когда его пальцы скользнули под бретельки, я спросила: