Лизель не сводила с меня глаз, как будто ее слова требовали моего подтверждения.
– Он работал на продюсера Джо Мэя, – сказала я, не желая позволить ей поставить своего жениха выше моего. – Сейчас ищет новую работу и подал заявку на руководящую должность в «УФА», которой, насколько я знаю, управляют не евреи. Он очень опытный. Любая студия в Берлине хотела бы заполучить его. Ему уже сделали несколько предложений, – солгала я.
Мама издала какой-то скептический звук. Лизель ухмыльнулась и сказала:
– Ну что ж, надеюсь, он вскоре примет одно из них.
Оставшаяся часть ее визита прошла в напряжении. Мое молчание сделало ее балаболкой. Она все говорила и говорила об исключительном положении своего жениха, пока вдруг не обратилась ко мне со словами:
– Если твой герр Зибер не примет ни одного предложения, я могу познакомить его со своим Георгом. Уверена, он подыщет что-нибудь. И для тебя тоже, Лена. Георг знает всех в «УФА». Он может свести тебя с их отделом по подбору актеров, если хочешь.
– Не хочу, – ответила я, проглотив едва не слетевшее с языка: «Я лучше пойду торговать собой на улице, чем попрошу о помощи тебя, Лизель, и твоего Георга».
Когда Руди пришел, чтобы забрать меня на нашу субботнюю прогулку в Тиргартен, я взорвалась:
– Не могу больше терпеть это ни секунды! Мама не говорит, что она думает, но все время показывает это: «Лена, там твое полотенце на полу в ванной?», «Лена, обязательно пачкать помадой наволочку? В доме нет прачечной», «Лена, ты не забыла это? Это швабра». Лена, Лена, Лена! Меня так тошнит от того, как она произносит мое имя, что я готова закричать.
Руди посмеялся над тем, как я изображаю свою мать, и в качестве утешения вместо очередного пивного вечера отвел меня в магазин Фельзингов. Мы встретили там дядю Вилли, и Руди купил мне великолепное кольцо с бриллиантом – со скидкой для членов семьи, но, несмотря на это, как заверил Вилли, с настоящим бриллиантом. Потом дядя пригласил нас к себе домой. Жоли, весьма обрадованная тем, что видит меня после столь долгого перерыва, и покоренная достоинствами моего жениха, угощала нас кофе со штруделем. Руди очаровывал ее беседой и с нескрываемым интересом посматривал на наши фамильные ценности.
Когда Вилли увел Руди в библиотеку выкурить сигару, Жоли сначала выразила восторг по поводу кольца, а потом сказала о моем женихе:
– Он очень красивый. И такой умный. Как тебе удалось познакомиться с ним, дорогая?
– В кабаре. – Мне было так отвратительно притворяться с матерью и сестрой, что тут я слов не выбирала. – Я была в смокинге, и он подумал, что я лесбиянка.
Глаза Жоли расширились.
– А он не?..
– Нет, – засмеялась я. – Но сначала думала, что может быть.
Жоли как-то странно посмотрела на меня:
– Ты уверена? В наши дни никогда нельзя знать наверняка.
Ее высказывание ошеломило меня. Возникла тревожная мысль: что, если она узнала что-то о моем дяде? Я и раньше сомневалась в нем, а он, судя по всему, тоже поддался обаянию Руди. И Жоли была сама на себя не похожа – какая-то усталая, с настороженностью во взгляде, хотя и безупречно одета: в тюрбане и с украшениями. С Руди она вела себя кокетливо, порхала вокруг него, услужливо наполняя его чашку и тарелку. Я хотела спросить ее, что случилось, но в комнату вошли мужчины, принеся с собой запах сигар. Рука Вилли была на плече у Руди.
– Лена, тебе очень повезло! – заявил дядя Вилли. – Полагаю, он будет отличным супругом.
Когда мы вернулись в квартиру моей матери, я спросила:
– Они тебе понравились?
Руди сжал мою руку:
– Восхитительно! Я и не представлял, что ты из такой выдающейся семьи. Магазин и особняк: ты очень хороших кровей. Твой дядя Вилли взял с меня обещание, что я буду заботиться о тебе наилучшим образом. – Я собралась разузнать подробнее, но Руди продолжил: – А значит, у нас еще больше поводов соблюдать приличия. Теперь я понимаю, почему на твою мать так непросто произвести впечатление. Старинные семьи все такие.
Он поставил цель добиться своего. По воскресеньям приносил матери букеты свежих роз и жестяные коробки с лионским печеньем к чаю, которое она любила. Его продавали только в дорогих торговых центрах, а у Руди все еще не было работы, и я понять не могла, откуда у него деньги на такие расходы после покупки кольца.
– Ты намерен растратить на нее все скопленные марки до последней? – ворчала я. – Она этого не одобрит. Я могла бы выйти замуж за самого кайзера, она и в этом нашла бы какой-нибудь изъян. Даже жених Лизель герр Вильс и тот не подходит под ее стандарты. Он управляет театриком, так она говорит. Разве честный человек может зарабатывать на жизнь, нанимая мимов и актеров?
– Я не управляю театриком, – отвечал Руди. – Дай мне время.
Он знал свое дело – действовал спокойно, не спеша, что едва не выводило меня из терпения. Но его заботливость постепенно прокладывала путь к взыскательному сердцу моей матери, пока наконец однажды вечером, когда я готовилась отправиться вместе с Руди на спектакль в академии, из гостиной не раздался ее смех – настоящий смех. Войдя, я застала мать с улыбкой на лице, что было большой редкостью.
– Твой Руди – весельчак, – заявила она. – Он рассказал мне, что принял приглашение на работу от «УФА», но студия сначала заставила его пройти кинопробы, хотя он не актер. Ему пришлось несколько часов скакать вокруг изгороди. Ты представляешь? Взрослый мужчина прыгает, как козел!
Я повернулась к нему и спросила с подозрением:
– Это правда?
Мне показалось, что он поведал ей историю, которая произошла со мной на студии «Темпельхоф».
– Это была шутка, – признался Руди после того, как мы пожелали маме спокойной ночи и он пообещал, что привезет меня домой после выходов на поклон. – Она вовсе не так ужасна. Если захочет, может быть остроумной.
– А работа? Это тоже была шутка?
Он улыбнулся:
– Завтра у меня повторное собеседование. Не волнуйся.
Руди теперь ожидал, что я буду принимать все его слова за чистую монету. Я не оценила его стараний, но была вынуждена признать, что он превзошел самого себя в деле ублажения моей матери. А по поводу работы он оказался прав: «УФА» наняла его ассистентом на съемочной площадке – должность была не такая значительная, как у Джо Мэя, но оплачивалась гораздо лучше. Я накинулась на его первый же расчетный листок и потребовала снять для нас комнату. Руди нашел квартиру на верхнем этаже в доме № 54 по Кайзераллее, рядом с мамой. Я надеялась уехать куда-нибудь подальше, но он снова уговорил меня поступить правильно.
– Если мы живем вместе до свадьбы, Йозефина должна иметь возможность навещать нас, когда ей этого захочется. Нам нужно ее благословение. Стоит ей дать его, и она уже не сможет к нам придираться.
– Это ты так думаешь, – возразила я.
Одной из моих соседок оказалась юркая брюнетка по имени Амалия Рифеншталь, или Лени, как она себя называла. Она была моего возраста – двадцати двух лет, художница, поэтесса и мастер танца-интерпретации; путешествовала по Европе с феерией, которую поставил не кто иной, как основатель моей академии Макс Рейнхардт. Мы подружились. Амбициозная и социально активная, Лени однажды пригласила меня пойти с ней. Стоило мне появиться во фраке, как она тут же надела черные брюки и белый пиджак, которые очень шли к ее стройной фигуре и ногам танцорши.
– Я стану звездой экрана, – не раз говорила она мне за ужином в кафе «Бауэр» и в других дорогих заведениях, где умудрялась никогда ни за что не платить, потому что всегда встречала знакомого, обычно какого-нибудь женатого мужчину, который брал на себя ее счет. – Кабаре и мюзик-холлы не для меня. Я люблю рисовать, но продавать картины – такая скука, и большинство художников, которых я знаю, бедны, как русские. Я хочу денег и славы. Где их найдешь скорее, чем в кино?
Это была вторая Камилла – рвущаяся к успеху любой ценой. Но я находила ее общество сносным, потому как, в отличие от Камиллы, в свою алчную гонку за любой приоткрывающейся возможностью она охотно включила меня. Хотя я считала ее стихи бесцветными, а картины – непонятными и не имела ни малейшего представления о ее актерских способностях (Лени не давала никаких подтверждений своим навыкам, кроме упоминания об участии в феерии Рейнхардта), она щедро делилась со мной информацией о кастингах, когда сама не подходила под заявленные требования.
Мы с ней вдвоем произвели сенсацию: я с моноклем и галстуком-бабочкой и она в мужском костюме. У обеих волосы гладко зачесаны назад, а губы кроваво-красные. В таком виде мы сновали по Берлину, вскидывали брови и не только, отираясь среди восхищенных кинодеятелей, которые наперебой предлагали нам пропустить по стаканчику, отужинать с ними или потанцевать.
Я не сомневалась: эти предложения нередко приводили Лени в постель к исполненным восторга поклонникам. Как и Камилла, она не испытывала угрызений совести, скрепляя сделки своим телом.
– Это то, чего они ждут. Правда, Марлен. Оглянись вокруг. Сотни девушек борются за одни и те же роли. Поверь мне, они не станут размышлять, стоит ли лечь с нужным человеком ради контракта.
Она была права. Большинство девушек не размышляли. И я, разумеется, получала свою долю предложений. Руди часто задерживался допоздна на студии или шел после работы посплетничать с кем надо. Он не выражал беспокойства по поводу моих прогулок с Лени. Сказал, это пойдет мне на пользу – бывать на публике и знакомиться с людьми, которые могут содействовать продвижению моей карьеры, так что я поймала его на слове. Но не уступала чужим льстивым посулам, не давала воли блуждающим под столами рукам, хотя и не из соображений морали. Мы с Руди были помолвлены, но я не знала, верен ли он мне, хотя думала, что верен.
Однажды вечером, когда я готовилась к выходу из дому с Лени, а мой жених рано вернулся с работы, я спросила его об этом. По испуганному выражению лица я поняла, что застала его врасплох.
– Я не спал ни с кем, кроме тебя, с тех пор как мы встретились, – сказал он, – если ты спрашиваешь об этом.