– Не думаю, что Германия останется нашей страной надолго.
– Ты не можешь говорить это серьезно.
– Я вполне серьезен, – мрачно ответил Руди, – каким следует быть любому, кто слышал Гитлера.
Сразу принимать решение я не стала. Уезжать я должна была не раньше апреля, а потому сосредоточилась на праздновании дня рождения Хайдеде двенадцатого декабря, а потом, через две недели – между Рождеством и Новым годом, – моего собственного тридцатилетия, которое отмечала вместе с нами вся моя семья.
Маму я нашла измученной заботами, но столь же непреклонной, как обычно. Мой успех ее тоже не впечатлил.
– Такая бессмыслица эта картина о пустыне, – сказала она. – И неужели ты всегда должна демонстрировать свои ноги и руки? Ты не такая уж худышка. Там что, новая мода – заставлять толстых женщин разгуливать полуголыми?
– Мама, – вздохнула я, – я вовсе не толстая. И у меня контракт. Я делаю то, что велит мне студия.
Она пристально посмотрела на меня:
– Или что велит тебе этот австрийский еврей? Я не говорю, что быть толстой плохо. Я говорю, что ты должна быть более благоразумной. Играть проституток и девушек из кабаре – это не достойный способ сделать карьеру.
По крайней мере, она признала, что у меня есть карьера. Я понимала, что спорить бесполезно, так как ее убеждения были высечены на камне. Дала ей денег, попросила, чтобы она перестала работать экономкой (чего она не сделала), и повидалась с Лизель, которая была счастлива в браке, но печалилась из-за своей неспособности выносить ребенка. Во время грустного вечера с дядей Вилли, бизнес которого страдал от всеобщего экономического упадка, я узнала, что Жоли все-таки бросила его, из всех возможных мужчин выбрав авиатора. Мой дядя был безутешен. Я обнимала его, давала советы и тоже снабдила деньгами. Меня так и подмывало спросить о его гомосексуальности, но я не хотела вытягивать из него признание или побуждать к активному отрицанию. Жоли ушла, какой теперь смысл допытываться? Кроме того, это был его секрет, пусть даже стоивший ему брака.
Потом я отправилась по своим старым излюбленным местам: в кабаре на Ноллендорфплац, в академию Рейнхардта, в ревю Нельсона и прочие заведения, где когда-то выступала. Меня встречали с радостным нетерпением, как долгожданного гостя, приглашали выпить и пообедать. Моя слава оказалась такой, что избегать внимания не удавалось. Однажды вечером я прибыла в «Силуэт» инкогнито, одевшись в мужское пальто и мягкую фетровую шляпу, однако меня опознали за несколько секунд. Толпа забесновалась, с меня стали сдергивать одежду; пришлось тащиться к задней двери. А когда я пришла на новое шоу Фридриха Холлендера, публика не давала начать представление, пока я не вышла на сцену и не спела. В конце концов у меня не осталось другого выбора, как только принять неотступные просьбы «УФА» явиться на студию и записать на немецком несколько песен из моих спектаклей и фильмов для выпуска ограниченного количества пластинок.
Мне хотелось чувствовать себя польщенной. Германия не забыла меня. Но я впервые поняла, что, возможно, никогда не смогу вернуться и жить в своей стране. Здесь я была слишком заметна и не имела мускулов американской киностудии для защиты. Стать знаменитой – это была цель моих стремлений, но реальность произошедшего не наполняла меня радостью так, как мне рисовалось в воображении. Я обнаружила, что слава может сглодать без остатка целые куски моей жизни и я никогда не смогу восстановить их.
И Берлин был уже не тот. Нацисты налепили на дома свастику и маршировали по бульварам, как делали это и раньше, только теперь во все возраставших количествах. Меня тошнило от одного вида их коричневых рубашек и топота сапог. А когда я услышала, как люди приветствуют их возгласами «Хайль Гитлер!», в ушах у меня зазвучали предостережения Руди. Зараза, которую я учуяла много лет назад, начала распространяться, как раковая опухоль.
И все же, хотя атмосфера была напряженная, как мог Гитлер превратиться из преходящей стадии в хроническую болезнь? Он не боролся с нашим характером. Мы были слишком практичны. Агрессивная поза всего лишь выдавала в нем мелкого тирана, вымещающего свои обиды на спинах всех и каждого.
Больше всего доставалось евреям. Кварталы, где они жили, громили. Я видела шокирующие свидетельства ненависти в больших универмагах сети «Вертхайм» на Лейпцигерплац и в «Кауфхаус дес Вестенс» на Виттенбергплац – разбитые витрины, на фасадах краской написаны оскорбления вроде Judenschwein[56]. Вопреки всему я взяла с собой Хайдеде и Тамару, мы отправились туда за покупками, и под объективами фотокамер я накупила столько, сколько смогла. Однако эти солидные магазины – одни из наиболее изысканных во всем Берлине – стояли теперь полупустые, на прилавках хоть шаром покати, продавцы – явно на грани отчаяния.
Потом мне позвонил фон Штернберг. «Марокко» стал самой успешной картиной года в разгар Великой депрессии, завоевав главные награды Академии в четырех номинациях, включая одну его – в качестве режиссера – и мою – как лучшей актрисы. Не успела я освоиться с этой невероятной новостью, он продолжил, сказав, что на волне успеха «Марокко» студия выпустила в прокат «Голубого ангела». Этот фильм тоже принес значительную прибыль, упрочив мой имидж соблазнительницы.
– «Обесчещенная», может, и не окупится, – предположил фон Штернберг, – но даже Гарбо была вынуждена обратить внимание. Один журналист спросил ее, что она думает о вас, и вы знаете, что ответила эта шведская стерва? «Марлен Дитрих? А кто она?» – Фон Штернберг продолжал трещать, не давая мне ни малейшей возможности вставить хоть слово. – У меня для вас новая картина о падшей женщине в китайском поезде. Гранд-отель на колесах. Мне нужно, чтобы вы вернулись как можно скорее. Шульберг в восторге. Он приглашает британца Клайва Брука на роль вашего любовника.
– Но на студии мне сказали, что я свободна до апреля! – воскликнула я. – Я только что приехала.
– Вы в графике на подгонку костюмов. Приезжайте. И не толстейте. – Он повесил трубку.
Я знала, что, как только вернусь, сразу попаду в кабалу к студии, съемки будут весь день и часто до глубокой ночи. Как будет чувствовать себя Хайдеде в американской школе для детей знаменитостей, перевезенная туда из дома в арендованной машине, если еще «Парамаунт» позволит ей остаться со мной?
Ответ на вопрос пришел неожиданно. Вернувшись домой после очередной экспедиции за покупками с Тамарой и Хайдеде, мы вошли в квартиру, нагруженные пакетами и коробками, и обнаружили, что меня поджидает мое прошлое. Я замерла на месте, уронив шляпные коробки к ногам.
– Это… этого не может быть, – сказала я.
Руди хохотнул:
– Она позвонила мне на студию. Не представляю, как она нашла меня.
– Я ведь журналист, помнишь? – сказала Герда. – Или была. Сейчас безработная.
Я обняла ее, настолько ошеломленная неожиданностью, что расплакалась.
– О нет, – прошептала Герда. – Не надо. Я этого не вынесу.
За кофе она рассказала, что ее отпустили с работы в Мюнхене.
– Это мягко говоря. На самом деле меня уволили. Мой редактор уехал в отпуск, и я написала заметку – свое мнение о Гитлере. – Она поморщилась. – Они все горлопаны, преступники и головорезы. Заместитель редактора согласился со мной, и мы опубликовали заметку в воскресном выпуске. Когда наш начальник вернулся, он пришел в ярость. Оказалось, он вообще не был в отпуске, а поехал на одно из их сборищ! Нас обоих вышиб без рекомендаций. Сказал, была бы его воля, мы никогда бы больше не работали в Германии.
– Ох, Герда!
Я взяла ее руку в свою. Моя подруга выглядела все так же в своей неряшливой юбке и старомодной английской блузке, но похудела, щеки запали, глаза не блестели. А когда Тамара поставила на стол тарелку с пирожными, Герда набросилась на них, как бродяжка.
– Что ты собираешься делать? – спросила я.
– Не знаю. Убраться отсюда как можно скорее. – И она посмотрела на меня своим саркастическим взглядом. – Это то, что нам всем нужно делать, пока Гитлер не сожрал всех заживо. – Ее веселье угасло, и она натужно улыбнулась. – Только у меня нет денег. Но хватит обо мне. Расскажи, как ты. Я видела «Голубого ангела». Марлен, ты была восхитительна! Помнишь, как я заставляла тебя заучивать и читать вслух Шекспира? Кто мог подумать, что вместо этого ты будешь сидеть на бочке в нижнем белье?
Я рассмеялась, но не выпустила ее руку:
– Позволь помочь тебе.
Ее рука задрожала в моей, но Герда ответила:
– Нет, я пришла сюда не за благотворительностью. Я хотела увидеть тебя и… Что мне еще оставалось?
– Я не шучу. Ты мне так помогла. Скажи, куда ты хочешь поехать. Я настаиваю.
Герда отвела глаза. Она ненавидела слезы, но была угрожающе близка к ним.
– Не знаю. Может быть, в Париж? Там, должно быть, нужны женщины-журналисты без малейшего понятия о моде. Я больше не знаю, где мой дом.
Я обняла ее и позволила расплакаться у себя на плече. Вошла Хайдеде и остановилась, глядя на нас. Посмотрев на нее поверх плеча Герды, я поняла, что нужно делать.
Глава 2
Я села на корабль со своей угрюмой дочерью, сердитой на меня за то, что я разлучаю ее с Руди, бабушкой и Тамарой. Она назло мне липла к Герде, которую я наняла в качестве гувернантки. К моему удивлению, у Герды обнаружился дар унимать мою дочь, когда та начинала капризничать. И вновь, как и с Тамарой, мне пришлось вынудить своего ребенка переносить привязанности на другую женщину вместо меня. Иначе было невозможно. В Америке мне нужен был кто-то, кому я могла доверять, чтобы присматривать за Хайдеде.
Как только Герда приняла мое предложение, я по телефону сообщила фон Штернбергу о своем решении. Последовала долгая пауза, в продолжение которой я не дышала, потом он ответил:
– Шульбергу это не понравится, но что он сможет сделать? Не будет же он вечно держать вас вдали от ребенка.
– Скажите ему, я предприму все возможное, чтобы пресса о ней не узнала, – попросила я, вдруг испугавшись, что ставлю под угрозу свой контракт. – У нее есть гувернантка, и она будет учиться на дому. Возможно, после этой картины мы сможем снять другую, где я сыграю мать, чтобы подготовить публику. Мне только что исполнилось тридцать. Я не могу вечно играть девушек из кабаре.