– Руди собирается жить в Париже. Он принял предложение Шульберга, как только я ему передала. Джозеф, они запретили наши картины. Вы еврей. Они ненавидят нас. Я думала, и вы их ненавидите.
– Это так, – пожал он плечами. – Но я знаю, как такие вещи работают. Все дело в деталях. Геббельс поднимает эту вонь, потому что знает, как сильно вы можете воздействовать на настроения людей. «УФА» хочет заполучить вас, они подпишут с вами контракт в секунду. И да, я еврей, но, кроме того, я режиссер, сделавший вас знаменитой. Скажите мне, что вас это не соблазняет. У нас там будет гораздо больше свободы. Мы сможем сами составить контракт. Вы хотите иметь лучшие роли? В Германии вы их получите. Любые, какие захотите.
Разглядывая его в испуганном восхищении, я вспомнила, как в ту ночь в Берлине Руди сказал: «Он не похож ни на одного режиссера, с какими нам приходилось работать. Но я также думаю, что он, вероятно, немного не в себе».
– Лучшие роли – это нацистские фрейлейн? – ответила я. – Никогда!
И все же где-то глубоко в душе я почувствовала колебание. Фон Штернберг зародил во мне тревожное сомнение, подстегнул беспокойство, что чем дольше я остаюсь в Голливуде, принимая роли, которые представляют меня в определенном свете, тем больше загоняю себя в ловушку. Я наслушалась историй о звездах, которые засиделись на месте в момент признания публикой и в результате оказались низведенными до эпизодических ролей или остались вовсе без них. Отсутствие работы не пугало меня. А вот перспектива наскучить – очень. Я хотела останавливаться или двигаться вперед по своему усмотрению.
Фон Штернберг почувствовал мою тревогу. Он слишком хорошо знал меня.
– Никогда, потому что вы горды? – спросил он. – Или потому, что не можете отказаться от жалованья «Парамаунт»?
– Деньги ничего для меня не значат. Я беру, что дают, и трачу.
– Возможно. Однако слава имеет значение. – Фон Штернберг понизил голос, но не ослабил своей уничижительной проницательности. – Вы вовсе не преданная жена или мать. Когда-нибудь, возможно, вы ею станете, но прямо сейчас вы слишком озабочены тем, чтобы быть Дитрих. Я различил в вас эту страсть, когда мы только встретились. В вас нашел выражение Zeitgeist – дух нашего времени. И вы не можете оставить это в прошлом. Что бы ни случилось, вам нужно получить все целиком.
– Разве вы только что не убеждали меня, что все то же самое я могла бы иметь в Германии? – возразила я, отказываясь признавать жестокую правду его слов, заставлявших меня чувствовать себя бездушной и замаранной.
– Да, но здесь вам переплачивают за это. «УФА» не сможет обеспечить вам такое же жалованье. То есть деньги, в конце концов, что-то значат.
– Черт возьми! Вы, кажется, считались моим другом.
– Другом? Я вам не друг. Я ваш наставник. Ваш создатель. Ваш раб. – Лицо его стало жестким, и он без предупреждения притянул меня к себе и сказал: – Как вы думаете, что я чувствую, зная, что все, чем вы являетесь, что даете, происходит благодаря мне? По-вашему, мне легко было позволить вам поглотить все мое существо, зная, что вы никогда не отдадитесь мне так, как Гэри Куперу? Думаете, я наслаждаюсь, когда мне наставляют рога, как этот червяк, которого вы называете своим мужем? Или вы вообще обо мне не вспоминаете?
Глаза его превратились в щелочки, изо рта разило табаком и алкоголем. Опустив взгляд на его пальцы, сжимавшие мою руку, я процедила:
– Отпустите меня!
Разъяренный, вероятно впервые поняв, что я никогда не думаю о нем так, никогда не думала и не буду думать, он рявкнул:
– Ради роли ты готова переступить через труп Хайдеде!
Я размахнулась и хлестнула его по лицу:
– Никогда так не говорите! Никогда!
Фон Штернберг вдруг хрипло рассмеялся и будто презрительно каркнул:
– Преданная мать и жена, вот уж действительно! Вот ты кто. Вот какой женщине платит публика и какую хочет видеть. Дитрих – сильная, умелая, суровая. Знойная красотка с каменным сердцем.
– Уходите. – Я вся дрожала. – Убирайтесь из моего дома!
Он улыбнулся:
– Меня отправляют в изгнание?
Быстро, не успела я его остановить, как фон Штернберг взял меня за подбородок и поцеловал; его усы царапнули мне губы.
– Я добуду тебе эту роль, – шепнул он. – Я пошлю ее Шульбергу, даже если мне самому придется ему отсосать. Ты получишь шанс сыграть мать, но не говори, что я не предупреждал тебя. Потом тебе будет некого винить, кроме самой себя.
Фон Штернберг ушел. Услышав, как его автомобиль отъезжает от дома, я вспомнила, что мой гость был пьян, а значит, мог попасть в аварию. Я примерзла к месту, яснее сознавая опасность, которую он пророчил мне, чем ту, которую представлял сам для себя.
Он умел заглянуть внутрь меня и добраться до тех глубин, где уже начало пускать корни разложение.
Да, он был прав. Я хотела. Хотела всего. Любой ценой.
Глава 4
Только я успела посадить Руди на поезд в Нью-Йорк, чтобы потом он отплыл на корабле в Париж, как меня вызвали на студию. Фон Штернберг подал на рассмотрение сценарный план нашей следующей картины.
– Хелен Фарадэй, – произнес Шульберг. Мы сидели в его отделанном белыми панелями кабинете. На столе в пепельнице, отравляя воздух, тлела вечная сигара. – «Бывшая певица, иностранка, замужем за американским химиком, имеет сына, вынуждена вернуться на сцену, когда у ее мужа диагностируют отравление радием и возникает нужда в деньгах на лечение за границей». – Он оторвал взгляд от листа, с которого читал текст. – И все. Один абзац. Это действительно ваша идея?
Я была в твидовом костюме, галстуке и берете, почти без макияжа. Оделась по-мужски намеренно, чтобы встретиться с ним на равных. Теперь я понимала, как это было нелепо. Разве могла одежда ослабить контроль надо мной директора студии?
– Идея моя, но он должен ее конкретизировать, – сказала я, засовывая руку в карман за сигаретой. Шульберг застал меня врасплох, но я не дам ему это почувствовать. – Там будут песни, костюмы и все остальное, – пояснила я.
Брови Шульберга сдвинулись к переносице.
– Марлен, меня это беспокоит. Он меня беспокоит. Он упоминал о предложении «УФА». Сказал, что вы оба несчастны. Надеюсь, мне не нужно напоминать, что вы подписали с нами контракт? Переговоры с любой другой студией – это повод для его немедленной приостановки.
Я замерла, поднеся зажигалку к сигарете. Фон Штернберг использовал «УФА» как подрывное средство, чтобы заставить студию уступить нам. Его наглость не могла не восхитить меня.
– Вы говорили, что подумаете насчет следующей подобной роли для меня. У вас имеются мои студийные фотографии с дочерью и мужем, чтобы показать публике, что у меня есть семья. Это не так уж рискованно.
Шульберг озабоченно вздохнул:
– Теоретически нет. С тех пор как мы объявили, что у вас есть дочь, по всей стране начали брать в семью сироток. Каждому хочется иметь свою собственную маленькую девочку и, конечно же, ходить с ней в одинаковых костюмчиках. Вы совершили невозможное: женщина-загадка, утонченная леди, а теперь – преданная мать.
– Так на что тут жаловаться? Даже Гарбо не удалось сыграть мать, певицу и утонченную женщину в одной роли.
Шульберг прищурился:
– Она этого не сделала, но если бы захотела, «МГМ» все равно понадобилось бы больше чем один абзац, чтобы продать это корпорации.
– Будет больше, – пообещала я. – Джо уже все придумал. Вы же знаете, какой он.
– К несчастью, мы оба это знаем. – Шульберг колебался, его пальцы постукивали по листам. – Но я верю в вас, несмотря ни на что, – сказал он, когда я поднялась, чтобы пожать ему руку. – Мне нужен сценарий. Или, по крайней мере, что-то, что можно прочитать как таковой.
Я отправилась прямиком в бунгало фон Штернберга на студии. В своей обычной манере пренебрегать тем, что больше не представлялось важным, он повел себя так, будто забыл о нашей стычке, и протянул мне стопку бумаги:
– Вот. «Белокурая Венера». Здесь идея вашей истории. Вы будете петь и страдать и тем проложите путь к сердцам американцев, как героическая женщина, готовая на все ради семьи.
– Сначала прочту, – предупредила я. – Если мне не понравится, Шульберг этого тоже не одобрит.
– Все, что вам не понравится, мы изменим. Идите. Отнесите ему это. Я хочу начать как можно скорее. Мне уже надоело сидеть без дела. Мы здесь, чтобы снимать картины, так давайте займемся этим.
Сценарий был неоконченный, но в нем содержалось достаточно деталей, чтобы удовлетворить Шульберга. Моя героиня станет сенсацией за одну ночь, так как у меня будет фирменный, самый запоминающийся номер всей картины. Соблазненная искушенным в любовных делах миллионером, Хелен вступает с ним в связь. Ее муж возвращается из-за границы после лечения и грозит отнять сына, раз она ему изменила. Женщина бежит вместе с мальчиком, пересекает Америку, пораженную Великой депрессией, но ей все-таки приходится уступить ребенка. Потом она исчезает, чтобы объявиться в Париже, где становится знаменитой певицей в «Мулен Руж» – еще одна возможность для меня покрасоваться в белом галстуке. После того как утонченный любовник видит Хелен там, он отвозит ее обратно в Нью-Йорк навестить сына. Муж прощает неверную. Она приносит славу и богатство в жертву домашнему счастью.
Я была решительно намерена показать, что способна на большее, чем сыпать остротами или демонстрировать ноги. На роль любовника студия отобрала актера на контракте по имени Кэри Грант. Волнистые черные волосы и чисто выбритый к дневному представлению подбородок выдавали в нем восходящую звезду. Он был очарователен, но я не чувствовала влечения к нему, что меня озадачивало, пока Анна Мэй не поведала, что мистер Грант был мужчина, кормящий грудью, и жил в одном доме с актером Рэндольфом Скоттом. Фон Штернберг наполнил фильм затяжными съемками поездов и убогих трущоб в своей провидческой черно-белой манере. Все это заставляло меня елозить на стуле во время студийных предпросмотров.