Марлен Дитрих — страница 61 из 82

Лени ошиблась. Я все поняла правильно. Германия находилась в свете софитов в связи с Олимпийскими играми, поэтому жестокости рейха следовало замести под ковер, пока игры не закончатся. Приедут туристы и делегации из других стран. Смущать чувствительность иностранцев табличками «Juden Verboten»[67] или продолжительным отсутствием в стране самой высокооплачиваемой голливудской актрисы-немки будет проявлением негостеприимства.

Внутренне меня перекосило от отвращения, но я заговорила сладким голосом:

– Дорогая Лени, это действительно очень мило с твоей стороны, что ты проделала весь этот путь. Сожалею, но я не могу принять ваше предложение. Я тоже очень занята. У меня подписан контракт с «Парамаунт» на ближайшие два года, то есть по его окончании мы оказываемся в конце тридцать восьмого года. А после этого я уже обещала взяться за другие проекты. Можем мы вернуться к этому разговору, скажем, в тысяча девятьсот сороковом?

Лени замерла. Потом затоптала на полу сигарету:

– Весьма печально, когда от своего народа отказываются за доллары. Это долго не протянется. Женщина твоего возраста, не важно, насколько хорошо сохранившаяся… Они там не ценят зрелость так, как мы. И я боюсь, что в сороковом будет уже слишком поздно.

– А я попробую испытать судьбу.

Лени пошла к двери, но я не поднялась.

Она остановилась:

– В Лондоне я проведу еще день или два, так что, если ты вдруг изменишь свое решение, мой отель…

– Счастливо добраться до дому, – перебила ее я. – Передай от меня привет своему фюреру.

Она вышла, хлопнув дверью. Бетси вылезла из своего укрытия за ширмой и, встретившись со мной взглядом, хихикнула:

– Ее фюрер?

– Да, – подтвердила я. – Он определенно не мой.


На премьере я появилась в бриллиантах и платье из серебряного ламе. На студийной вечеринке после демонстрации фильма со мной сблизился жизнерадостный актер Дуглас Фэрбенкс-младший. Невероятно красивый, он весь вечер ходил за мной хвостом, как щенок, пока я не пригласила его в свой роскошный номер.

Не знавший сначала о том, что между нами семь лет разницы в возрасте, Дуглас был страстным и преданным. Сопровождая меня в поездке в Париж для встречи с Руди и Тамарой, он с удивлением обнаружил, что я замужем – очевидно, газет он не читал, – однако постарался изобразить беспечность и вел себя как ни в чем не бывало.

Руди посмотрел на меня с сарказмом:

– Что-то уж слишком юн, тебе не кажется?

Я это замечание проигнорировала, так как оно было сделано, когда мы садились в поезд, чтобы всей семьей на целый месяц отправиться в отпуск в Швейцарию.

Пока мы жили в арендованном шато на Люцернском озере, беспечности у Дугласа поубавилось: он увидел, какие у меня отношения с мужем и его любовницей. Мы не испытывали стеснения, проходя по лужайке голыми, чтобы погрузиться в пруд. Руди загорал и читал, а мы с Тамарой сидели под зонтами от солнца и разговаривали о моде или искусстве. Тами чувствовала себя неважно. У нее расшалились нервы, доверительно сообщил мне Руди, и это состояние обострилось в связи с переездом в Париж. После бегства из России Тамара стала крайне чувствительна к любым переменам и, случалось, впадала в депрессии, которые продолжались неделями. Я беспокоилась за нее и уделяла ей особое внимание, позволяла носить мою одежду и просила помогать мне готовить. Эта женщина была предана Руди, в этом я с ней не могла сравняться, но и не хотела видеть ее несчастной.

– Но ведь он твой муж, – говорил Дуглас. – Она – его любовница, и твоя дочь называет ее тетя Тами. Все это так… необычно.

Я скользнула по нему взглядом. Он был красив. Безупречная картинка, как сказали бы в Голливуде. Но я начинала понимать, что он действительно слишком юн. Дуглас недостаточно долго прожил в Европе или где бы то ни было еще, чтобы развить в себе зрелость, какую я ожидала встретить в любовнике.

– Я говорила тебе, что не сплю с ним, – сказала я. – В чем проблема?

Дуглас не ответил. Но однажды утром, после того как мы занимались любовью, я отправила его пить горячий шоколад, а сама стала читать ужасные отзывы о своем новом фильме, нежась в кровати с Руди и Тамарой. Ввалившись в нашу спальню, Дуглас пылающим взором окинул наше веселящееся неодетое трио – отзывы были настолько плохие, что нам ничего не оставалось, кроме как хохотать, – и заявил:

– Это возмутительно!

– Возмутительно, – холодно сказала я, – то, что вы, кажется, позабыли о хороших манерах.

Мне пришлось отвести его в нашу спальню, усадить и сообщить об отсутствии у меня привычки выслушивать от кого бы то ни было указания по поводу того, что я могу, а что не могу делать.

– Если ты хочешь, чтобы наши отношения продолжались, – предупредила я, – перестань вести себя как ревнивый супруг. У меня нет желания выходить замуж еще раз. Одного мужа мне достаточно.

Некоторое время Дуглас хандрил, но сдерживался и сцен больше не устраивал. К несчастью, более неприятный случай застал меня врасплох, когда Хайдеде, изрядно набравшая вес, в ответ на мое замечание, что она не влезет в новую одежду, если будет столько лопать, закричала:

– Мне наплевать на твои дурацкие платья! Я не хочу быть похожей на тебя. Не хочу больше быть твоей маленькой доченькой!

Тамара ринулась успокоить девочку, но я отстранила ее. Тогда Хайдеде в слезах сказала мне:

– Я хочу остаться с папой в Париже. Я ненавижу Америку!

Вспомнив обращенные ко мне слова Герды о том, что моя дочь несчастна и скучает по дому, я поняла: это моя ошибка. Слишком долго я не принимала в расчет ее переживания. Хайдеде уже приближалась к подростковому возрасту, и от меня ей нужно было больше, чем распорядок дня и новая одежда. Я боролась с сокрушительным чувством вины: да, мать из меня вышла неважная. Но разве я сознательно пренебрегала дочерью, которую так сильно любила? Сознательно или нет, но именно это я и делала. Не обращала внимания на то, как неуклюже она вступает в переходный возраст, никогда не интересовалась ее мнением, страшась ответов, которые могли означать, что мне придется перестать жить той жизнью, которую я вела. Но Хайдеде уже не ребенок, я больше не могу обращаться с ней как со своей любимой куклой. Ей почти тринадцать. От лишнего веса фигура ее потеряла форму, а выражение лица было крайне несчастное.

– Но, моя дорогая, у нас в Америке такой милый дом, – сказала я, – и твоя школа там, и все друзья. Ты не будешь скучать по своим вещам?

Хайдеде сердито посмотрела на меня:

– Это твой милый дом. Твои друзья. Твои вещи. Я ни с кем не общаюсь, кроме повара, горничной и телохранителя. Единственная моя подруга – это Джуди, с которой мы занимаемся верховой ездой, и она тоже снимается в кино. До того как она узнала, кто я, она спросила, не твоя ли я толстая сестра.

Я молча смотрела на дочь. Стыд за свое поведение придал резкости моему голосу.

– Ты могла бы попытаться завести себе других подруг, кроме этой девочки Гарлендов.

– Я не хочу! Я ненавижу Голливуд! Я все там ненавижу! Пожалуйста, мама, позволь мне остаться.

– Об этом не может быть и речи! – отрезала я.

Но после того как Хайдеде встала в угрюмую позу неповиновения, отказываясь покинуть комнату, вмешался Руди:

– Марлен, ты должна закончить работу по контракту. И потом тебе придется взяться за новую картину. Я здесь. Позволь ей остаться. Ты знаешь, так будет лучше.

В сложившихся обстоятельствах я не находила оправданий для того, чтобы заставлять свою дочь возвращаться в Голливуд. Если я хотела доказать, что она мне не безразлична, как можно было проигнорировать ее просьбу? И все же я не сдавалась.

– Жить с тобой в Париже? – спросила я. – Когда ты тоже работаешь? А Тами, с ее нервами? Чем же здесь будет лучше для Хайдеде?

Наконец мы сошлись на том, что устроим дочь в престижный пансион в Швейцарии, расположенный достаточно близко, чтобы Руди мог навещать ее в выходные, но со строгим распорядком, который помог бы ей избавиться от лишнего веса. Кроме того, Руди уговорил меня перед отъездом сдать некоторые из моих самых дорогих украшений на хранение в подвалы швейцарского банка. Я тратила без счета на одежду, поездки первым классом, люксы в отелях и никогда ничего не откладывала, будто пренебрегала любыми ограничениями, чтобы подтвердить – для меня их не существует.

– Тебе надо подумать о будущем, – сказал Руди, перебирая мои драгоценности. – Если ты положишь это в сейф, тебе будет на что опереться, когда возникнет такая нужда.

Он беспокоился обо мне, полагая, что мое пребывание в Голливуде ненадежно.

– «Парамаунт» платит мне жалованье в Париже, – добавил он, – и, кроме того, студия покрывает мои расходы на квартирную плату. Сейчас мне не нужна твоя поддержка.

Я поступила, как он советовал. А что касается Хайдеде, она так обрадовалась новому для себя обороту дел, что даже забыла поцеловать меня на прощание.

В Америку я вернулась с Дугласом, раздосадованная отсутствием дочери и тем фактом, что моя попытка создать себе новый образ за границей потерпела фиаско. Пройдет много лет, прежде чем я пойму, что моя одержимость этой идеей стала непосредственной причиной того, что произошло дальше.


Через несколько недель после моего возвращения «Парамаунт» подобрала для меня картину – второсортную, под названием «Ангел». В ней я играла жену дипломата, которая, не особенно сопротивляясь, постепенно вовлекается в любовную связь на стороне. Мне не хотелось сниматься в этом фильме. Сценарий был тонкий, как моя полупрозрачная сорочка, и рецензенты верно заметили, что «унылая история до смешного неловко замирает всякий раз, как Дитрих поднимает свои накладные ресницы».

После ничем не примечательной премьеры прошло несколько недель. Мой агент Эдди, обходительный мужчина, в список клиентов которого входили и другие звезды первой величины, пригласил меня на обед в «Браун дерби» – экстравагантный ресторан в форме шляпы на бульваре Уилшир, который считался обязательной для посещения достопримечательностью.