Выбор места был не случайным: публичное, но интимное, водопой для знаменитостей, где никто не повышает голоса. Это я заметила после того, как мы заказали два кобб-салата. Достав последний выпуск «Голливудского репортера», который еще в прошлом году превозносил меня как самую высокооплачиваемую актрису в мире, Эдди через стол передал его мне:
– Только не расстраивайтесь. Вы увидите себя в великолепной компании.
Я взглянула на статью, которую мой агент обвел красным. Там шрифтом, который набросился на меня, будто волк с обнаженными клыками, было напечатано, что владельцы американского независимого театра опубликовали результаты ежегодного опроса зрителей. Бетт Дэвис, Розалинд Рассел и Джин Артур стали новыми любимицами публики. Мэй Уэст, Джоан Кроуфорд, Кейт Хепбёрн и сама сфинкс Гарбо вместе со мной были объявлены «кассовым ядом».
Придя в ужас, я подняла на него глаза:
– Они подталкивают студии к тому, чтобы нас больше не снимали.
– Боюсь, что так, – кивнул Эдди.
– Боитесь, что так? Вы говорили об этом с «Парамаунт»?
Он оглянулся вокруг. Я сразу догадалась, что мой агент проверяет, не развесил ли кто-нибудь поблизости свои длинные уши, так как Луэлла Парсонс платила шпионам в «Браун дерби», чтобы те собирали случайные сплетни.
Когда я уже изрядно напряглась, Эдди тихо сказал:
– Я говорил. Они просят прощения, но, учитывая сложившуюся ситуацию, к сожалению, не могут возобновить ваш контракт. Как я сказал, вы в хорошей компании. Гарбо тоже здесь. Так случается даже с самыми выдающимися талантами.
Ошарашенная новостью, я сидела неподвижно. Судьба Гарбо, если моя соперница попала в такое же затруднительное положение, меня ничуть не беспокоила. Хайдеде училась в дорогой швейцарской школе, у меня был дом в Голливуде, и я привыкла к определенному стилю жизни. Если студия отпускает меня на все четыре стороны, как я смогу позволить себе все это?
Официант принес наши салаты и спросил, не хочу ли я немного тертого сыра. Я ничего не ответила, он фыркнул и удалился.
– Студия обожает вас, – продолжил Эдди. – Вы одна из их любимиц. Но сейчас вся индустрия находится в таком состоянии, что они просто не могут позволить себе удерживать вас и желают вам всего наилучшего.
Неплохое завершение поздравительной открытки, но прозвучали эти слова так, будто у меня обнаружили какой-то недуг, о котором неудобно говорить.
– Всего наилучшего, – эхом повторила я. – И больше ничего, после того, что я для них сделала?
Мой голос стал резким, и официант мигом подлетел обратно к нашему столику.
– Всем ли вы довольны, мисс Дитрих? – протянул он.
– Нет! – зло взглянула я на него. – Совершенно очевидно, что нет.
Эдди сунул в руку официанту чаевые, отослал его и посмотрел на меня, явно чувствуя себя неуютно:
– Все не так плохо, как кажется. Подумайте об этом в таком ключе: теперь вы свободны выбирать роли, которые хотите, а не играть то, что предпишет вам студия. Я собрал прекрасный презентационный пакет и…
Я подняла руку и прошептала:
– Нет. Прошу вас. Не надо.
Эдди опустил глаза:
– Мне очень жаль, Марлен. Я понимаю, для вас это шок, но я ваш представитель. Моя работа в качестве агента состоит в том, чтобы блюсти ваши интересы…
Это было невыносимо. Резко поднявшись из-за стола, я забрала из гардероба пиджак и вышла на улицу, под ослепительное лос-анджелесское солнце, после чего вызвала свою машину. Когда я добралась до дому, все слезы были выплаканы. Больше никаких объяснений я не придумывала и отчаиваться сильнее уже не могла.
Я рухнула в пропасть, к краю которой сама себя подвела.
Студия выписала мне последний гонорар за «Ангела». Разъяренная тем, что они меня кинули, я обнажила и выставила напоказ свою потускневшую известность – купила новый «кадиллак» и поддерживала отношения одновременно с Дугласом, Гэри и Мерседес. Мое безрассудное отчаяние привело к критическому моменту, когда, случайно запланировав для себя слишком много дел, я обнаружила стоящего у двери Дугласа. Он кричал, что у нас заказан столик в «Коконат Гроув». Одновременно с этим полуодетый Гэри спускался по лестнице, ведущей к заднему входу, а в промежутке мне звонила Мерседес, потому как у нее дома собрались посетители салона, а меня нигде не найти.
Когда я перезвонила ей на следующий день, чтобы извиниться, она отчитала меня:
– Правда, Марлен? Двое мужчин? И оба такие посредственные актеры? Я не знаю, на что больше обижаться – на твое пристрастие к запутанным сюжетам или на твою ужасную склонность к пенисам.
Она повесила трубку.
Гэри проявил бо́льшую жизнерадостность, заметив, что мне нужно нанять секретаря, чтобы в один прекрасный день они не оказались в моей постели все втроем. Дуглас плакал. Он потребовал, чтобы я порвала с остальными, и услышал мой вполне предсказуемый отказ, после чего прекратил нашу связь. Я же, в свою очередь, покинула дом с давно пустующими комнатами, за который студия больше не платила, и сняла бунгало на территории отеля «Беверли-Хиллз», в баре которого столкнулась с Кэри Грантом и Рэндольфом Скоттом. Они пригласили меня на кофе в свой коттедж в Санта-Монике, после чего я присоединилась к их прогулке по берегу с терьером.
Тронутая их добротой, я излила на них свои профессиональные проблемы.
Гэри с горечью покачал головой:
– Студии владеют нами. Они контролируют все, что мы делаем, дотошно изучают сценарии, выбирают для нас роли, а потом нас же винят, когда что-то не срабатывает.
Рэндольф взял меня за руку и погладил ее, как будто я была расшалившимся ребенком:
– Но мы считаем, что вы божественны. Я бы работал с вами на любой картине. Скажите только слово.
Они были так милы со мной и настолько преданы друг другу, что мне даже стало страшно за них. Если студия избавилась от меня после неудачного забега, что она сделает с ними, стоит прессе раскрыть, что два голливудских записных холостяка не просто делят крышу над головой? На женщин, которые жили вместе, смотрели как на клуб, безобидный и смешной, если они не высовывались. Но мужчины, делающие то же самое… У меня появилось чувство, что Кэри и Рэндольфа ожидают большие неприятности.
Сама же я плыла по течению. После восьми лет, проведенных в статусе звезды, перспектив не просматривалось никаких. В Рождество 1938 года, чтобы отпраздновать наступление каникул и мой тридцать седьмой день рождения, я пригласила всех друзей на запеченный окорок. После ужина все пели рождественские гимны и голыми купались в бассейне. Мы с Гэри ныряли в глубокой части на виду у других гостей отеля, которые глазели на нас с балконов.
По окончании праздников стало понятно, что я не могу продолжать в том же духе – тратить деньги, которых у меня нет. Я позвонила Эдди и дала ему разрешение предлагать меня внаем. Я больше ни секунды не могла выносить праздности. Не имея ни места, куда можно пойти, ни работы, я чувствовала себя парией.
– Конечно, – ответил мой агент, – но на это потребуется время. Мне нужно обговорить условия и найти проекты, которые еще не отданы звездам на контрактах. Я могу это сделать, но как вы протянете до того?
Я окинула взглядом свое бунгало, набитое предметами, с которыми я не могла расстаться: мои часы и картины из Германии, книги и дрезденский фарфор. И все равно я не чувствовала себя как дома. Стоило определить меня в разряд «кассового яда», и свершилось невероятное: непобедимая Дитрих, голливудская богиня желания, превратилась в безработную, ютящуюся в съемной конуре.
– Думаю вернуться в Европу, – сказала я Эдди. – Позвоню вам оттуда.
Глава 3
В начале 1939 года я вернулась в Париж.
Предлогом для отъезда стали слухи о надвигающейся войне; пора было забрать Хайдеде. Чтобы замостить себе путь, перед отъездом я обратилась за американским гражданством, назвав иждивенцами членов семьи. Нацистский журнал «Штюрмер» немедленно заклеймил меня за очередное предательство Третьего рейха: годы, «проведенные среди голливудских евреев», сделали меня «совершенно не-немкой». Я посмеялась над этим обвинением. На меня давила более страшная угроза: незаинтересованность во мне киностудий. Несмотря на согласие Эдди понизить мои заработки, никто ничего не предлагал.
А столица Франции снова опутала меня своими чарами. Я ходила обедать под проливным дождем и посещала спектакли в театрах с романистом Эрихом Марией Ремарком, книга которого «На Западном фронте без перемен», вышедшая в 1929 году, и ее экранизация имели большой успех, но теперь были запрещены нацистами, как и сам автор. Я познакомилась с Ремарком на борту, пересекая океан, и меня тронул его фаталистический взгляд на пламенный курс Германии. Суровый и совершенно больной писатель с трудом завершал свой новый роман и напоминал мне, что мы оба немцы, отправленные Гитлером в изгнание и одновременно заключенные в тюрьму, безземельные дети, вынужденные скитаться по миру.
Мы с Ремарком стали любовниками, хотя, по правде говоря, слишком любвеобильным он не был. Во время Великой войны Ремарк получил несколько ранений и теперь считал, что от этого стал импотентом. Он им не был, не совсем, но имел склонность к фатализму, и его нужно было улещивать как в постели, так и вне ее. Мне было на руку, что меня видят с ним в городе – рожденная в Германии кинозвезда и прославленный немецкий писатель в изгнании. Я решила, что внимание прессы не повредит, к тому же мне все равно больше нечем было заняться.
Однажды вечером, побеседовав с Ремарком о его работе, я вернулась в свой роскошный номер в «Рице», где мне выписывали счета, которые я не могла оплатить, и застала ожидающего меня Руди. Пока я отряхивала с одежды на ковер дождевые капли, он сказал:
– Опять газетные заголовки. Ты и Ремарк – вы ходите парадом по Парижу. Зачем? Зачем ты сюда приехала?
– Я приехала, – ответила я, снимая плащ, – потому что хочу забрать Хайдеде в Америку. А мой парад, как ты это называешь, нацелен на рекламу. Контракт со мной расторгнут. Может быть, если я покажу, что пресса продолжает интересоваться мной, кто-нибудь даст мне работу. Кроме того, – продолжила я, подавляя смущение, вызванное тем, что мне приходится оправдываться, – я думала, мы оставили все это в прошлом. Мы по-прежнему женаты. Чего еще ты хочешь?