– Вы должны сниматься здесь. Вы прекрасно говорите по-французски, а американцы – они мутят такое дорогущее merde[68]. На ту женщину с экрана вы совсем не похожи.
Я ответила на его взгляд. Габен напоминал мне фон Штернберга, говорившего, как ужасно я выгляжу в берлинских картинах и как он сделает из меня звезду, однако этим сходство исчерпывалось. Мой режиссер был похож на вредного домашнего кота, эксцентричного и злобного, с выпущенными когтями. Габен же был львом, диким и грубоватым.
– Лучше? Или хуже? – спросила я, глядя на него из-под ресниц.
– Не играйте со мной в кокетку! – зарычал он. – Вы сами как думаете?
Я приняла это за комплимент:
– Думаю, вы правы. Я не та женщина, какой меня изображает Голливуд. Там я снимаюсь в плохих фильмах ради денег.
– А-а, – хмыкнул Габен. – Деньги. Бич мира.
Он не прикасался ко мне, пока я не собралась уходить. Было уже поздновато возвращаться к себе на виллу. Мама прислала письмо, сообщая, что они с Лизель приедут на следующей неделе. Мне нужно было приготовить для них комнаты и переселить Ремарка в отель. Одержимый своим вяло продвигающимся романом, он слишком много пил. Кроме того, я не хотела выслушивать неодобрительные комментарии от матери, когда она обнаружит моего любовника, моего ребенка, моего мужа и его пассию под одной крышей.
Я была уже около двери, когда Ноэл кашлянул из своего укрытия, а Габен сжал руками мою талию, однако не привлек меня к себе, как я рассчитывала.
– Vous êtes grande, Марлен[69], – сказал он, перекатывая во рту «эр» из моего имени, будто гальку.
– Вы тоже.
Я не кокетничала: он был великолепен во всем, в чем может быть великолепен мужчина, и настолько француз, что я могла представить себе вкус грязи и парижского соблазна на его загорелой коже.
– Мы увидимся еще раз? – спросила я.
Жан приблизил свои губы к моим и проурчал:
– Думаю, мы должны.
И мы это сделали. Я оправдывала свои отлучки в послеобеденную изнуряющую жару желанием совершить поездку вдоль побережья. Мы устраивали пикники, для которых я готовила сэндвичи с печеночным паштетом и копченым лососем. Жан рассказывал мне о своем детстве в деревне к северу от Парижа. Он был сыном актеров кабаре, его папаша, напившись, частенько бил Жана. Мальчиком Жан посещал лицей, но рано бросил учебу и работал до девятнадцати лет, но затем попал в шоу-бизнес, получив эпизодическую роль в кабаре «Фоли-Бержер».
– Я выступал на сцене, а потом взял и ушел в армию, – сказал Габен. – Я ненавидел «Фоли». Но после службы в армии нужны были деньги, и я вернулся обратно. Брался за любую работу, какая попадалась в мюзик-холлах и опереттах, изображал рыцаря, хотя, в отличие от вас, – он усмехнулся, – у меня нет таланта к музыке. Случайно нашел работу в кино. – Он пожал плечами. – Меня начали замечать. А дальше снялся в «Марии Шапделен», «Великой иллюзии», «Пепе ле Моко». И вуаля! Месье Никто вдруг становится кое-кем. Забавно, правда?
Это напоминало мое взросление в Берлине. Мы, вообще-то, были примерно одного возраста. Но он говорил о кино так, будто это было ниже его достоинства:
– Это ведь не настоящая работа, так ведь? – И еще его сильно беспокоила нарастающая политическая нестабильность. – Скажите матери и сестре, – говорил Жан, впиваясь в меня пальцами, – чтобы уезжали из Германии. Гитлер – чудовище.
– Вы не знаете мою мать.
Познакомиться с ней Жану не пришлось. Он вернулся в Париж за несколько дней до приезда моих родственников, так и не переспав со мной, хотя я очень старалась.
– Вы замужем. Я считаю это священным обетом, – заявил он, пожимая плечами. – Если бы вы не были…
Хоть я и уверяла его, что не придерживаюсь такого мнения в отношении брака, по крайней мере не формулирую его в таких выражениях, Габен своего решения не переменил.
После отъезда Жана я обнаружила, что думаю о нем. Он был ершистый, сомневался в ценности актерской карьеры, но мне это чувство было хорошо знакомо. Габен посоветовал мне сняться в вестерне, после того как я описала ему роль.
– Рискните, Великолепная, – сказал он, используя свое прозвище в отношении меня. – Почему нет? Завтра мир может взорваться.
Мир в целом не взорвался – пока, а вот мой – да. Приехали мама и Лизель, я обнаружила, что моя сестра крайне подавлена, почти ничего не говорит, хотя я все равно была рада ее видеть. Георг Вильс, напротив, трещал без умолку, очень довольный собой, дородный и румяный. Он сообщил, что после того, как нацисты закрыли Театер-дес-Вестенс и все прочие заведения, от которых несло декадансом, он получил работу управляющего сетью одобренных правительством кинотеатров.
Я сильно рассердилась на мужа своей сестры, когда тот передал мне новое приглашение Геббельса.
– Он полагает, что вы неправильно поняли, – сказал Вильс. – Вас будут ждать с распростертыми объятиями.
Мы сидели за обеденным столом. Обрадованная тем, что снова видит тетю Лизель и бабушку, Хайдеде оживленно болтала с ними по-немецки. Руди посмотрел на меня предостерегающим взглядом, Тами смяла в руке салфетку, мама притворилась глухой, а я сухо ответила Георгу:
– Это он что-то неправильно понял. Я уже сказала его предыдущему посланнику, что не заинтересована в сотрудничестве.
– Это было тогда, – сказал Георг. – А сейчас у вас нет контракта со студией.
– У меня есть предложение. – Голос мой звенел, хотя я старалась контролировать его. Вдруг меня затрясло, и я сказала: – Даже если бы не было, я скорее стану мыть полы в Америке, чем сделаю что-нибудь для нацистов.
За столом стало тихо.
– Лена, ну что ты… – вступила Лизель. – Георг всего лишь выполняет то, что…
– Что велит ему Геббельс, – сказала я, раздраженно обрывая ее. – Нет. И совершенно ясно, что ты не можешь там больше оставаться, если они просят тебя передавать мне эти предложения. Это небезопасно. Я могу оформить для вас визы, уверена, что смогу, для тебя и для…
– Достаточно, – прорезал напряженную атмосферу голос матери. – Георг, пожалуйста, отнеситесь с уважением к решению моей дочери, – сказала она, глядя на него в упор. – Марлен не хочет возвращаться в Германию. Это ее право. – Не успела я выразить ей благодарность за нежданную поддержку, как мама продолжила: – Но и мы тоже имеем право оставаться там, где находимся, – произнесла она, буравя меня взглядом. – Мы немцы. И принадлежим своей стране.
Остальная часть визита родственников прошла в том же духе. Мы ходили на пляж и в казино. Руди снимал переносной камерой домашние фильмы, смеялся и вспоминал разные семейные истории. Но я не разговаривала с Георгом, лишь в случае крайней необходимости обменивалась с ним парой слов, а Лизель увядала, настолько подавленная своим супругом, что избегала оставаться со мной наедине. Мама игнорировала все это, полностью посвящая себя Хайдеде. Она уехала с Лизель и ее мужем, такая же непримиримая.
После возвращения в Париж с Руди и Тамарой я разыскала Габена. Он снимался в какой-то картине. У нас был всего один вечер, который мы провели вместе за ужином. Когда Жан чмокнул меня в щеку на прощание, пожелав bonne chance[70] с новой картиной, я пригласила его в свой номер в отеле. И вновь была отвергнута – Габен сослался на усталость, – а я дивилась собственной настойчивости. Впервые с момента знакомства с Руди, казалось, я хотела мужчину больше, чем он хотел меня, и находила этот отказ тревожным.
Хайдеде не желала возвращаться в Америку и дулась всю дорогу, пока мы плыли на «Куин Мэри». Ремарк поехал с нами. Я устроила дочь в старшую школу, поселила Ремарка в соседнее со своим бунгало, где он мог писать. Наша любовная история, если ее вообще можно так назвать, практически завершилась, но я верила в его талант, а ему больше некуда было податься.
Я подписала контракт на вестерн с «Юниверсал».
За несколько дней до начала съемок «Дестри снова в седле» пришло известие о вторжении Гитлера в Польшу. Руди в панике позвонил на студийный телефонный узел. Он боялся, что война захватит Францию, и хотел уехать. Я послала срочный запрос в американское посольство в Париже вместе с билетами на лайнер. Мое заявление, в котором он и Тамара объявлялись моими иждивенцами, было рассмотрено в ускоренном порядке. Они сели на корабль, который доставил их из Кале в Лондон, а потом отправились в Нью-Йорк, где я на свое новое жалованье сняла для них квартиру. Мои телеграммы в Берлин оставались без ответа, пока я, позвонив, случайно не застала дядю Вилли в его магазине. Он сказал, что мама по-прежнему работает экономкой, каким бы неправдоподобным это ни казалось. Все были в добром здравии, продолжал он, но я различила в его голосе какую-то незнакомую доселе осмотрительность.
– Позволь мне помочь. Я говорила маме, что могу назвать вас иждивенцами. Руди и Тамара уже здесь, в Нью-Йорке. Вы тоже можете приехать.
– Нет. – Дядя Вилли понизил голос настолько, что я с трудом его слышала. – Пожалуйста, Лена. Не звони больше.
Он повесил трубку. Я не могла винить его за это, после того как дважды отказала Геббельсу, но была расстроена. Вывезти родных в безопасное место, даже если бы они этого захотели, теперь, когда разразилась война, было не так просто. Но я была готова потребовать их немедленной эвакуации на первом же корабле.
Состоялась премьера «Дестри снова в седле», и это был успех даже на фоне выхода «Гроздьев гнева» и «Унесенных ветром». Я исполняла заводные песенки вроде «See What the Boys in the Back Room Will» и вальяжно расхаживала с обнаженными плечами, вся в перьях и блестках.
Критики превозносили мою игру, ликуя по поводу того, с какой охотой я готова вываляться в грязи. Я получила повышение заработка и предложение сняться в новой картине «Юниверсал» о приключениях в Южных морях – «Семь грешников», где сыграла главную женскую роль – Бижу, а моим партнером был здоровяк Джон Уэйн. Мне он нравился почти так же, как Гэри. Шестифутового роста красавец-американец с переизбытком мышц. Он был хорош собой, но, в отличие от Гэри, не склонен к остроумию, хотя со схожими амбициями и жадностью до женщин, несмотря на наличие за кулисами вечно надутой жены.