ля дочери. Но удержала язык за зубами, помня собственную решимость в ее возрасте, а также то, как материнский отказ в содействии привел к тому, что мы с ней стали чужими людьми. Я рассудила так: если уж моя дочь решилась встать на эту стезю, пусть сама выдержит хотя бы несколько испытаний, которые тут встречаются. Очень скоро она поймет, что быть актрисой гораздо сложнее, чем представляется. Я настояла на том, что Хайдеде должна пройти первоначальную подготовку, записала ее в актерскую студию Джека Геллера и сняла для нее квартиру-студию неподалеку. Уроки актерского мастерства разубедят ее, подумала я, покажут, что в этом деле все очень непросто. Но теперь мне нужно было оплачивать и эти расходы.
Я согласилась, чтобы меня сдали в аренду другой студии для съемок в комедии «Так хочет леди», где я играла театральную актрису, которая находит брошенного ребенка. Во время съемок я зацепилась за какие-то провода и сломала лодыжку. Пришлось заканчивать картину в гипсе, лежа на диване в полупрозрачном белом платье. Новость о постигшем меня несчастье оказалась в заголовках газет, но сама картина – нет.
7 декабря японцы совершили бомбардировку Пёрл-Харбор – этот акт беспрецедентной жестокости положил конец апатии Америки. А я будто нырнула в детство, прошедшее в годы Великой войны, вернулась к трагедиям и бессмысленным потерям, которые сейчас лишь увеличились. Война разрасталась и черной волной накрывала весь мир. Я не могла просматривать газеты, мне всякий раз хотелось кричать, и я знала, что Габен больше не останется в бездействии, не будет сниматься в фильмах, которые ничего для него не значили. Я чувствовала то же самое.
Для того чтобы сэкономить и забыть об отсутствии Габена, я покинула свой дом в Брентвуде и вернулась в принадлежавшее отелю бунгало. У моего крыльца часто появлялся Ремарк, угрюмо довольный уходом Габена, и давал советы по поводу присылаемых мне сценариев. Он пытался снова возжечь между нами пламя, но безуспешно. Я находила его непривлекательным в качестве любовника. В конце концов Ремарк самоустранился, закончил роман и познакомился с актрисой Полетт Годдар, на которой и женился.
Мне было под сорок. Дитрих, чувственная и в то же время бесстрастная, которую я превратила в развязную дамочку, склонную поддразнивать молодых мужчин, насмехалась надо мной, как негатив на полу в комнате монтажа. Она не могла спасти меня – по крайней мере, от реальности старения в системе, которая процветала, паразитируя на юности, – ни от провальных картин, ни от вялых отзывов критики, ни от равнодушия публики. И вновь я обнаружила, что ступаю по краю пропасти и не знаю, куда свернуть.
Мне слышались слова Руди: «Стареть в одиночестве – это наказание, какого я никогда никому не пожелал бы, особенно тебе». И тогда я поняла, что такое отчаяние, прежде ни разу мной не испытанное.
Накануне Нового года я позвонила мужу в Нью-Йорк и расплакалась. Руди уверял, что любит меня, повторял свое признание снова и снова, но я не чувствовала этого. Я была опустошена. Выпотрошена. Не могла оглянуться назад и боялась смотреть вперед.
Одиночество было тем, чего я никогда не ожидала и не предвидела.
Глава 2
У нее были выпуклые серо-голубые глаза, кислый запах никотина изо рта и темперамент дервиша. Я знала ее по отзывам других людей, хотя до сих пор мы не встречались. Выставив вперед руку, она сжала мои пальцы, как будто я была кассовым аппаратом, и произнесла аристократическим рафинированным голосом:
– Я Бетт Дэвис. Говорят, вы ненавидите фрицев так же, как я. Это правда?
Шел 1942 год. Я снималась в фильме «Питтсбург», моей третьей картине с Джоном Уэйном. Исполняла роль женщины, оказавшейся зажатой в тисках между двумя шахтерами, одного из которых играл любовник Кэри Гранта, мой друг Рэндольф Скотт. Я взялась за эту роль, чтобы работать с Джоном, слава которого стремительно рвалась вверх, и еще потому, что эта картина давала мне шанс сделать что-то патриотическое: в центре сюжета было сталелитейное производство Питтсбурга, а его поддержка после Пёрл-Харбора составляла часть американских военных усилий.
Моя печаль не исчезла. Габен в конце концов отправился во Францию через Марокко, чтобы присоединиться к Сопротивлению. Он забрал с собой свои голливудские сбережения. Когда Жан позвонил мне и сообщил об отъезде, я попросилась проводить его в Нью-Йорк. Мы прожили вместе неделю в одном номере в отеле, гуляли по городу, а потом я посадила его на корабль, после чего рыдала на плече у Руди. Я так и не смогла признаться, что влюблена, – отказывалась, но Руди почти ни о чем не спрашивал, и это заставило меня подумать, что он, как и Ремарк, испытал облегчение. Муж мог не задавать вопросов, но моего отчаяния было достаточно, чтобы он понял: моя страсть может угрожать нашему браку, даже если в глубине души мне уже было ясно, что наша с Габеном история закончилась. Тамара ходила вокруг нас на цыпочках, чтобы не беспокоить, но я сократила свой визит до минимума. Тами снова начала страдать от приступов тревожности, и я не хотела усугублять ее состояние, монополизируя внимание Руди.
К моменту моего возвращения в Лос-Анджелес Голливуд скорбел по актрисе Кэрол Ломбард, жене Кларка Гейбла. Она погибла в авиакатастрофе, совершая тур по воинским частям. Я встречалась с Кэрол на разных студийных мероприятиях и наслаждалась ее дерзкой красотой, заигрывала с ней, а она лишь отшутилась, сказав: «Если бы мне была нужна подружка, на вас я бы обратила внимание в первую очередь». Гейбл был безутешен. Кэрол стала нашей первой жертвой войны, и ее смерть доказала, что даже звезды не защищены от катаклизмов.
И вот передо мной стояла Бетт Дэвис, ведущая драматическая актриса и первая женщина – президент Академии кинематографических искусств и наук. Широко освещавшийся в прессе судебный процесс, затеянный Бетт, чтобы освободиться от контракта с «Уорнер бразерс», но проигранный, сделал эту женщину маяком надежды для актрис повсеместно. От ее радикальных высказываний по поводу равенства у корпоративных боссов крутило животы.
– Я тоже фриц, – сказала я. – И не испытываю ненависти ко всем своим соотечественникам. Не все мы нацисты.
Она обдумала это, закурив шестую сигарету за такое же количество минут. Мы сидели в клубах дыма. Наблюдая за тем, как Бетт попыхивает сигаретой, я вспомнила: говорили, когда она подписала свой первый контракт, ей пришлось бороться с убеждением студии, что ей никогда не играть главных ролей. Со своими пикантными чертами лица, костлявой фигурой и беспрестанным курением (мое пристрастие к этой привычке на ее фоне казалось умеренным), которое иссушало кожу, делая ее похожей на пергамент, Бетт Дэвис противоречила самой идее гламура, как я ее понимала. В случае с Бетт гламур был излишен. Она обладала качеством, которое многие искали, но мало кто имел: неотразимым магнетизмом. Бетт была на шесть лет моложе меня, но уже получила две награды Академии. Очень податливая по натуре, она проявляла недюжинную проницательность, избегая проб на типичные роли, борясь за сложные, нестандартные, на какие я никогда не решилась бы заявить себя.
– Но вы ненавидите нацистов, – сказала моя гостья после паузы, часто моргая. Она сплюнула сквозь зубы табачные крошки. Явно не как леди. И это восхитило меня. – Я слышала, – продолжила она, – mein führer пытался соблазнить вас на возвращение в Германию большими гонорарами и возможностью выбрать любого режиссера. Вы сказали «нет».
– Он не делал мне предложений, – ответила я, в свою очередь уступая позыву закурить.
Не успела я вытащить зажигалку «Картье» – подарок Джона с его монограммой, – как Бетт выхватила ее у меня и дала мне прикурить.
– Это его министр пропаганды, – уточнила я. – И я выбрала режиссера. Они не обрадовались.
Бетт хохотнула. Смех у нее был грубый, хриплый от курения и резкий, как гонг.
– Фон Штернберга, я полагаю?
– Кого же еще? – улыбнулась я.
– Скоты. С ними и японцами мы скоро будем носить кимоно и целовать Гитлера в зад, если в ближайшее время не вступим в войну. У Рузвельта много дел, но он не может и дальше игнорировать войну в Европе. Мы уже потеряли Францию, Польшу, Чехословакию, Бельгию, Норвегию, Грецию и Голландию. Нацисты бомбят Лондон, а фашисты в Италии и Испании с ними заодно. Вы слышали о евреях? – резко спросила она.
Я сглотнула:
– Слышала, что их отправляют в гетто.
– Не просто в гетто… – Бетт затушила окурок и немедленно вставила в рот новую сигарету. – Поговаривают о лагерях. Но не о таких, какие мы устроили здесь, чтобы содержать американских японцев, хотя и это не слишком здорово. – Она нахмурилась. – У них настоящие трудовые лагеря, где евреев используют как рабов. «Свободная Франция» рассказывала об этом, пытаясь донести до мира правду, но никто не обращает внимания. А тем временем тысячи людей исчезают. Это возмутительно.
Я поймала себя на том, что до боли закусила нижнюю губу.
– Верно.
– Вы должны что-нибудь предпринять! – заявила Бетт и стукнула кулачком по моему туалетному столику.
Баночки с косметикой звякнули. В углу сдавленно хихикнула Бетси. Она не упускала случая посмеяться над высокопарностью заглядывавших в мою гримерную знаменитостей.
– Вы сейчас американская немка, – объяснила Бетт. – Если присоединитесь к нашей команде, это станет серьезным знаком, покажет, что Голливуд не остается в стороне.
– А Голливуду есть до этого дело? – спросила я.
– Конечно нет. Ни одна студия и пальцем не пошевелит, чтобы спасти горстку евреев. Они нанимают на работу тех, кто сумел выбраться, – писать музыку к фильмам, редактировать, кропать сценарии или режиссировать, но сами создали что-то вроде лагерей под лозунгом: «Найми еврея задешево».
Я усмехнулась:
– А что мне делать в вашей команде?
– Помогать. Я организовала отделение USO[74], солдатскую столовую «Голливуд», чтобы развлекать военнослужащих перед отправкой за океан. Вы можете присоединиться к нам. Дороти Ламур и Норма Ширер уже делают это, да и Клодетт Колбер тоже. Почему не вы? – Бетт замолчала, разглядывая мою зажигалку, которую продолжала держать в руках. – Если вы не слишком заняты съемками в глупых фильмах с этим идиотом.