– Джон едва ли…
Бетт прервала меня и махнула рукой, осыпав все вокруг пеплом:
– Прошу вас. Он едва ли читает сценарии. Всем известно, что он туп, как бык. Однако, – добавила она лукаво, – говорят, между ног он такой же.
– Откуда мне знать, – возразила я. – Может быть, спросим его?
Бетт снова захохотала:
– Вы мне нравитесь. Хемингуэй сказал, что вы ничего себе. Мне безразлично, с кем вы спите, – мне самой, вероятно, следует побольше любезничать со своими партнерами, – но я хочу, чтобы вы были в моей команде. Что мне сделать, чтобы вас уговорить?
Вдруг ее рука с коротко обстриженными ногтями и дымящейся сигаретой оказалась на моем колене.
– Я сделаю все, – промурлыкала Бетт.
Посмотрев на ее пальцы, я медленно встретилась с ней взглядом:
– Думаю, это необязательно. Просто скажите мне где и когда.
– Да, – улыбнулась Бетт. – Я не Гарбо. Но вам бы все равно понравилось.
В этом я не сомневалась. Если бы она была в моем вкусе, то стала бы моей лучшей любовницей, это точно.
Я рассудила, что помогать в организованной знаменитостями столовой достаточно безопасно. Многие звезды делали это либо из благих побуждений, либо потому, что им так велели студийные начальники (мы не должны выглядеть безразличными) ради дополнительной рекламы. Сначала я собиралась позвонить Руди и посоветоваться с ним, но передумала. Мне не нужно было разрешение, чтобы делать то, что я считала правильным.
Одетая в слаксы и белую рубашку, с повязанным на голове шарфом, я прибыла в столовую «Голливуд» на бульваре Кауэнга, 1451. Моя продуктовая сумка была нагружена ветчиной и собственноручно испеченным штруделем.
– Репетируете жонглерский номер? – хмыкнула Бетт.
– Нет, – ответила я. – Но я умею играть на музыкальной пиле. Подойдет?
– Сгодится, – сказала она, и я пошла на кухню помогать готовить еду.
Мальчики в форме – это были действительно мальчики, с такими свежими и юными лицами, что я не могла представить их себе за каким-либо другим занятием, кроме беготни за девчонками или друг за другом, – а также женщины-военнослужащие были так рады видеть меня, Бетт, Дороти, Норму, Клодетт, Мэй Уэст и других звезд, подававших на столы, и так благодарны нам, что у меня в сердце зажегся огонь. К нам присоединились Джон, Гэри, Рэндольф и Кэри, а также другие звезды-мужчины. Бетт прошерстила весь верхний эшелон и рекрутировала самых известных, ее безудержный оптимизм – «Идите и задайте им, мальчики!» – и всепоглощающая преданность делу сделали ее в моих глазах героиней. Это была роль всей жизни, и Бетт ни секунды не колебалась, работая по многу часов в день для того, чтобы наши воины отправлялись на фронт обласканные, после проводов, не лишенных определенной роскоши. Понадобились наши фото с автографами. Она позаботилась о том, чтобы ни один служивый, входивший в наши двери, не остался без снимка.
Однажды после выступления Розалинд Расселл солдаты стали стучать ножами и вилками по столам и скандировать: «Марлен! Марлен!»
Я была в задней комнате, мы чистили кастрюли с ошеломительной новой контрактной актрисой Авой Гарднер, зеленоглазая красота которой подкреплялась ее матросским языком. Мы потешались над первой ролью, которую выбрала для нее «МГМ», – светской львицы, не упоминаемой в титрах.
– Теперь они хотят запихнуть меня в какой-то гребаный мюзикл, как Джуди Гарленд. Я не могу петь, как вы, девки, – сказала она абсолютно спокойно. – Думаю, им придется дублировать меня, чтобы казалось, будто это я пою. По платью встречают, по уму провожают. – Она замолчала. – Эй! Кажется, там вызывают тебя.
Я прислушалась. В кухню ворвалась Бетт:
– Снимай свою сетку для волос и выматывайся отсюда. Они хотят «Falling in Love Again».
Ава выкатила на меня глаза:
– Никак не отделаться от этой грязной песенки?
Ткнув ее локтем под ребра и услышав ответный смех, я сняла с головы сетку и последовала за Бетт. Взрыв криков и аплодисментов заставил меня остановиться. На сцене, одетая в серебристое платье, обнажавшее ее звездные ноги, стояла Розалинд. Она поманила меня пальцем и сказала в микрофон:
– Леди и джентльмены, ваша повариха – Марлен Дитрих. – Когда я вышла на сцену под оглушительный вой солдат, Розалинд шепнула мне на ухо: – Я предупредила оркестр, – и оставила меня стоять там – рубашка с закатанными рукавами, кудри остались приплюснуты после сеточки для волос.
– Марлен! Марлен!
– Ш-ш-ш, Liebchens, – шепнула я в микрофон. – Вы заставляете девушку нервничать.
Когда началась музыка, я попросила стул, и один из юнцов, сидевших в первом ряду, сбиваясь с ног, притащил его мне. Оседлав стул, я подтянула вверх штанины, чтобы открыть икры. В наступившей тишине мои глаза вдруг наполнились слезами, и сияющие лица слушателей затуманились, но я сдержалась и запела – от всего сердца, исполнив свой фирменный номер из «Голубого ангела». За ним последовали песни из «Марокко», «Дьявол – это женщина», «Белокурой Венеры», «Дестри снова в седле» и «Семи грешников». Я использовала шарф, как единственный аксессуар: накидывала его на голову, потряхивала им на плечах, как боа, – и чувствовала себя так, будто купалась в блеске и роскоши.
Закончив выступление, взмокшая и запыхавшаяся, я остановилась и, глядя из-под ресниц на многочисленную публику, произнесла свою любимую строчку из «Семи грешников»:
– О, посмотрите. Моряки. Не даст ли мне кто-нибудь американскую… сигарету?
Юнцы обезумели. Сигареты летели по воздуху и приземлялись вокруг меня десятками.
Когда я уходила, все мужчины, сидевшие за передними двенадцатью столиками, кинулись ко мне с зажигалками. Мерцающие огоньки освещали их восторженные лица в полутемном зале.
– Благослови вас Бог, мисс Дитрих, – услышала я чей-то шепот.
Тем вечером после закрытия кафе Бетт обнимала меня, а я плакала. Почему – сама не знала. Да, меня тронули все эти молодые люди, их горячность и энтузиазм. Совсем скоро их отправят за океан сражаться и умирать, так же как умирали немецкие мальчики. Но плакала я и еще о чем-то, первая трещина надлома прошла внутри меня, но определить словами, что это, я пока не могла. Меня вдруг будто залило волной потопа – годы надежд и разочарований, взлетов и падений, Габен и вся эта глупая карусель, как говорил фон Штернберг.
– Ну вот, – сказала Бетт, утешительно поглаживая меня по спине. – Я и не представляла, что ты такая естественная. Все эти завлекательные фильмы не позволяют судить о тебе. Твое место на сцене.
– Ты так думаешь?
Я подняла на нее взгляд. Прошло уже очень много времени с того момента, как я в последний раз вот так развлекала публику, без костюмов и прочих ухищрений, без камер и разных технических хитростей. Я сомневалась, похожа ли вообще была на Дитрих или выглядела средних лет немкой, поющей с ненатуральными придыханиями.
– Не скромничай. Ты слышала их аплодисменты. Они все не могли оторвать от тебя глаз. – Бетт хохотнула. – Даже Розалинд. И поверь мне, на нее не так легко произвести впечатление. – Она помолчала и добавила: – Почему бы тебе не обратиться за разрешением к USO? Забудь об этом разгуле. Дай нашим мальчикам то, в чем они нуждаются. Если бы у меня было то, что есть у тебя, я бы это сделала, – сказала Бетт, приподнимая юбку. – Но кто захочет смотреть на такие куриные лапки?
Это стало для меня апофеозом. Хотя согласно контракту меня должны были сдать в аренду «МГМ» для съемок в феерии на арабскую тему, с этого момента у меня был только один интерес: поддерживать страну, которая стала моей второй родиной, любым возможным для меня способом.
Глава 3
Хотя понадобился Пёрл-Харбор, чтобы сплотить страну, Америка оказывала военную помощь и осуществляла разведывательные действия начиная с 1941 года, когда Германия объявила нам войну. Как часть стратегии совместных с Британией и Россией действий, планы сокрушения Гитлера были столь же опасными и секретными, сколь велико было все возраставшее число жертв, притом что полной уверенности в победе не существовало.
Я беспокоилась, как это может отозваться в Берлине, если я начну открыто выступать перед войсками. Такой поступок стал бы декларацией убеждений, которую я не смогу аннулировать. Утешала я себя тем, что пока еще никто из моих родных не арестован, хотя мной и так уже совершено много чего, чтобы спровоцировать это. Больше прятаться было невозможно, ведь Гитлер намеревался опустошить всю Европу. Полностью избавиться от страха, что мои действия повредят дорогим мне людям, я не могла, но чувствовала себя обязанной занять твердую позицию и как известная личность, и как немка. Много лет я старалась сохранить свою карьеру, не подвергать опасности семью и не высовывалась. Так продолжаться не могло. Если я и дальше буду держаться в тени, значит примирюсь с тем, что ненавидела больше всего, и стану попустительствовать кровавым бесчинствам, косвенно принимая в них участие из боязни хоть что-нибудь предпринять.
В начале 1944-го я отправилась в Нью-Йорк подавать заявку на получение формального разрешения от USO, за чем последовало мое появление перед тысячью двумястами солдат в форте Мид. Я закончила сниматься в фильме «Кисмет» для «МГМ», где исполняла невероятный танцевальный номер – мой первый и последний в кино – закутанная в арабские покрывала, в сложном головном уборе и вся обрызганная золотой краской, отчего ноги у меня позеленели. Я работала в столовой в своем костюме. Бетт отругала меня. Солдаты, которые пытались потанцевать со мной, вошли в такой раж, что приехала полиция и Бетт обвинили в провоцировании бунта. Кроме того, я приняла участие в фокусе Орсона Уэллса, исполненном для фильма студии «Юниверсал», собравшего всех звезд, – «Вслед за парнями», где демонстрировалось все, на что способен Голливуд. Роль у меня была волшебная: Орсон распилил меня надвое, а студия прикарманила прибыли от проката.
– Жадные ублюдки! – сердилась Бетт. – Когда пишется история этого города, они опускаются до коллаборационизма. Они бы и Гитлера привлекли к работе, если бы смогли подписать с ним контракт.