Марлен Дитрих — страница 71 из 82

Но они попросили еще.

Вдоль обочин и на стволах деревьев солдаты углем из лагерных костров рисовали меня с длинными ногами, отмечая путь для тех, кто двигался следом за нами по дороге к Риму. На половине пути у меня развилась сильная лихорадка с хрипами в груди. Не прошло и нескольких часов, как я была в бреду. Через пять дней я очнулась в лагерном лазарете, плохо соображая, где нахожусь, и обнаружила рядом с собой Дэнни. Он не отходил от меня. Я заболела пневмонией и страдала от сильного обезвоживания. Врач делал мне уколы, потратив на меня несколько доз бесценного нового лекарства под названием пенициллин, зарезервированного для солдат.

Без этого я умерла бы.

– Мальчики скучали без меня? – прохрипела я.

– Скучали, – хохотнул Дэнни. – И ждущих развлечения прибавилось. Войска впереди нас ворвались в Рим. Мы только что получили известие: объединенные силы союзников в количестве более ста пятидесяти тысяч человек высадились в Нормандии.

Я заплакала. И не останавливалась, пока не выплакала все слезы.


Нацисты в Риме все еще держались, при содействии симпатизировавших им итальянцев. Рядом с Форумом и колонной Траяна шли жестокие бои. Под треск перестрелок и разрывы бомб над головами мы помогали перетаскивать раненых на носилках в пустовавшее палаццо. Среди облезающих со стен фресок и краденых гобеленов я пела для тех, кто остался в живых и не подвергался в этот момент хирургическим операциям, проходя между импровизированными кроватями и не обращая внимания на приступы возвращавшейся лихорадки.

Конец этому положил Дэнни.

– Наши десять недель истекли, – сказал он. – Нам нужно возвращаться домой.

– Нет.

Лежа в постели с компрессом на горле и еще одной порцией пенициллина в венах, я была едва способна противостоять кому бы то ни было, но попыталась:

– Я хочу остаться. Мы нужны им. И я…

– Знаю. – Дэнни сжал мою руку. – Тебе они тоже нужны. Но ты умрешь, если будешь продолжать в том же духе. Тебе нужно отдохнуть и восстановить силы. Мы возвращаемся в Нью-Йорк. Даже не пытайся сопротивляться. Я отнесу тебя в самолет, если понадобится.

Кончилось тем, что ему все равно пришлось нести меня: я была слишком слаба и не могла стоять на ногах.


Когда мы прибыли в Америку, меня шумно встречали репортеры и фотографы. Я провела больше выступлений на затронутых войной территориях, чем любой другой посланец USO до меня. Опираясь на плечо Дэнни, я дала несколько интервью, после чего добралась до постели в квартире Руди, где Тамара взяла на себя заботу обо мне. Немного оправившись, я позвонила своему агенту.

Голливуд игнорировал меня. Моя последняя картина, арабское фиаско «Кисмет», провалилась на национальных предварительных показах. Хотя «МГМ» настаивала на том, чтобы я присутствовала на официальной премьере, и держала вопрос о контракте со мной открытым, у студии не было планов снимать меня в какой-нибудь картине.

– Вы все равно должны пойти, – сказал Эдди. – О вашем туре по заданию USO много пишут и говорят с восторгом. Я уверен, они изменят свое отношение, как только узнают, что вы вернулись и готовы к работе.

– Дайте мне подумать, – ответила я и, повесив трубку, тут же позвонила Дэнни.

– Я обожаю тебя, Марлен, – вздохнул он, – но не могу вернуться. У меня семья, я должен ее кормить.

На мне лежали те же обязанности, но моя семья неплохо питалась и без меня. Игнорируя распоряжение студии, изданное после гибели Кэрол Ломбард, что звезды на контракте не должны путешествовать на самолетах, я полетела в Голливуд. Посетив премьеру, я провела несколько вечеров в столовой у Бетт. Она горячо расцеловала меня, а я возбудила все собрание серенадой «Лили Марлен». Эдди хотел составить расписание моих выступлений на студии, говоря, что я великолепно выгляжу.

– Когда не ешь ничего, кроме сосисок, с фигурой творятся чудеса, – пошутила я и выразила сожаление, что не могу остаться. Я должна была вернуться в Нью-Йорк, чтобы провести какое-то время с дочерью, но обещала вскоре ему позвонить.

Как только я оказалась на Манхэттене, тут же подала заявление на новый тур по заданию USO.

В конце августа, вскоре после радостного освобождения Парижа, я отправилась развлекать войска на Лабрадоре, в Гренландии и в Исландии, а потом посетила Англию и Францию.

Как-то само собой худшее осталось позади.

Глава 6

«Человек без нервов» – так называли его сослуживцы, но я почувствовала, что это было неверное описание. О, он был впечатляющим – мужчина с чертами лица как у хищной птицы, в начищенных до блеска кавалерийских сапогах и с торчащими из-за пояса пистолетами старого образца. Кроме того, у него был громкий смех, еще более мощный аппетит и неожиданно мягкое рукопожатие.

Меня представили генералу Джорджу С. Паттону во время приема на Гросвенор-сквер, 50, устроенного Главным штабом союзных экспедиционных сил, особый отдел которых исполнял запросы на туры артистов от офицеров высокого ранга. Я активно обхаживала гостей в надежде добиться отправки на фронт. К моему разочарованию, USO не хотела больше рисковать и посылать актеров-контрактников в зону активных боевых действий. Германия была загнана в угол, но не сдавалась. Попытки изловить Гитлера и уничтожить остатки его войск превратили фронт в огромное кладбище. Потеря Парижа нанесла сокрушительный удар по рейху. Гитлер пришел в ярость и приказал заминировать и взорвать все мосты в городе. Однако его командующий замешкался, что дало американцам время уступить освобождение города генералу де Голлю. Теперь нацисты поклялись сражаться до последней капли крови среди развалин своих городов, а USO предупредила меня через лондонский офис, что я объявлена в розыск как враг рейха. За мою голову была назначена награда. USO не хотела брать на себя ответственность за неприятности, которые могут со мной приключиться.

– Сколько они дают за мою голову? – спросила я, и лондонский офис больше не отвечал на мои звонки.

Отказ не отпугнул меня. В Лондоне я возобновила знакомство с Дугласом Фэрбенксом-младшим, которому как раз предстояло сниматься в давно отложенной на полку картине. Мы не стали снова любовниками – я не собиралась терпеть его ревнивые тирады. Но он обеспечил мне доступ к высшим военным кругам союзных сил, которые выстраивали стратегию освобождения тех частей Европы, где еще велись военные действия, а именно там я и стремилась оказаться – с мальчиками. И еще мне хотелось как можно больше узнать о планах союзников относительно будущего Германии. Мои недавние попытки связаться с родными закончились неудачей. Телефонные линии были оборваны, а на телеграммы никто не отвечал, как будто вокруг моей страны выросла стена.

– Мне говорили, вы любите загорать голой, – сказал Паттон, как только нас познакомили.

За дверями салона Лондон по колено был засыпан обломками, оставшимися после молниеносной войны, завывали сирены, когда из-под развалин доставали очередной труп или раненого. Но внутри рекой лилось шампанское, и все выглядели оптимистично настроенными.

Я отпила из бокала:

– Мы на войне, генерал. Вы не можете верить всему, что слышите.

– О, я полагаю, именно этот слух должен быть верным. – Его маленькие серо-голубые глазки оценили мою фигуру в сшитом на заказ военном пиджаке и юбке-четырехклинке длиной до колена. – Солдаты никогда не лгут, – добавил он.

– Майоры тоже, – парировала я.

Генерал был на несколько лет старше меня. Если не считать роста, он не принадлежал к тому типу мужчин, который меня привлекал. В нем было что-то от строгого дядюшки, какой-то диктаторский авторитет, заставлявший подчиненных спокойно вверять ему свои жизни, хотя сейчас он и смотрел на меня далеко не по-семейному.

– Однако, – продолжила я, – если бы я загорала голой, означало ли бы это, что я достаточно квалифицированна для отправки на фронт?

Паттон мгновение помолчал:

– Тогда мне пришлось бы самому взглянуть на это.

– На фронт?

– Нет. – Он снова наполнил мой бокал. – На процесс загорания.


Он был любовником без прикрас, что меня устраивало. Ситуация не располагала к изысканным нежностям. После я курила, а он держал в руке наградной, инкрустированный перламутром кольт сорок пятого калибра, копию оружия, принадлежавшего какому-то давно умершему генералу, которым Паттон восхищался.

– И что же, вы действительно хотите на фронт?

– Да, – ответила я, нетерпеливо поворачиваясь к нему.

Генерал поморщился. Ему не нравилось, что я курю в постели.

– Это можно организовать. Вы можете отправиться с моим соединением в Париж, а потом – в Восточную Францию и Бельгию, но… – Паттон усмехнулся, уворачиваясь от моих поцелуев, – только если расскажете мне, почему на самом деле хотите туда поехать.

– Почему? – Я замерла в изумлении. – Почему же еще? Я актриса. Еду туда выступать. Ваши бойцы, конечно, заслуживают того, чтобы увидеть Марлен Дитрих после всего, что они совершили.

– И продолжают совершать, – добавил он, и его обветренное лицо стало серьезным. – Это опаснее, чем вы себе представляете. Это не голливудская премьера. Никто не может гарантировать вашу безопасность.

– Я выжила на войне в Италии. Уверена, переживу и несколько выступлений на фронте. И я не жду от вас никаких гарантий. Сама знаю, на что подписываюсь.

– Знаете?

Генерал замолчал, покусал нижнюю губу, а потом решился нарушить свое собственное правило и вытащил отвратительный окурок сигары из пепельницы у кровати. Я потянулась за зажигалкой. Паттон покачал головой, зажав сигару зубами и глядя на меня:

– Думаю, у вас есть другая причина, кроме патриотического долга сверкать ногами. Мои ребята не будут против, я-то уж точно. Но на войне ошибки часто совершают те, кто на одной стороне. Я не могу допустить, чтобы вы стали моей ошибкой.

Я молчала. Стоит ли мне довериться ему? Сомнение у меня вызывал только собственный статус: кто я такая? Американская гражданка, да, принятая с восторгом на новой родине, пусть и не руководителями киностудий. Но все равно в моих венах текла вражья кровь, сколько бы я ни заявляла о своем отвращении к Гитлеру.