Отчаяние, поняла я. Вот что я почувствовала. Это место источало человеческое отчаяние.
Водитель-капрал вынужден был помочь мне выйти из джипа. Мои колени дрожали; я сфокусировалась на том, чтобы переставлять ноги в сапогах одну перед другой, и смотрела только вперед, пока сопровождающий вел меня к штаб-квартире вермахта, вход в которую до сих пор украшала свастика. Потом я взглянула налево, сквозь просевшую проволочную ограду. Мое внимание привлекли тарахтение грузовика, изрыгающего выхлоп, и говорящие на чистом британском английском мужчины.
– Осторожнее. Он тяжелый.
Солдаты. Грузят что-то похожее на дрова.
– Майор Дитрих… – Замученного вида капрал, канадец, коснулся моего рукава. – Пожалуйста, сюда.
У меня оцепенела душа. Не дрова. Не бревна. В кузов грузовика угловатой пирамидой были свалены руки и ноги со ступнями и без.
– Боже мой, – прошептала я, – что мы наделали?..
– Прошу вас.
Капрал втащил меня внутрь, но я продолжала глядеть через плечо, как грузовик медленно полз к отдаленному полю, откуда доносился грохот тяжелой техники – тракторов и других машин. Он был такой оглушительный, что мне пришлось бороться с желанием зажать уши и нос руками, как будто я стояла на самом краю этой «строительной площадки». В горле запершило от вонючей пыли.
Рядом с полем на покосившихся воротах висела табличка: «KINDERGARTEN»[78].
Я подавила крик. Неужели Лизель была здесь, стала жертвой этого ада на земле?
– У вас… есть сигарета?
Я рылась в карманах своей полевой формы, но ничего не чувствовала, пальцы онемели. У меня закружилась голова, и я едва не упала в обморок.
Капрал вытащил из пачки сигарету, щелкнул газовой зажигалкой. Когда я затянулась едким дымом – армейский табак продирал горло – и никотин поступил в кровь, капрал сказал:
– Подождите здесь. Мне нужно предупредить капитана Хоруэлла о вашем прибытии. – Он замолчал, взгляд его был таким нежным, понимающим, что, поймав его, я позволила этому человеку увидеть мое страдание, заполнившее меня беспомощное неверие. – Подождите здесь, пожалуйста, – повторил он. – Я скоро вернусь, майор.
Капрал пошел дальше по коридору, а я осталась стоять под висевшим на стене портретом Гитлера в тяжелой раме – в желтовато-коричневой форме, с пронзительным взглядом, поджатыми губами и этими нелепыми квадратными усиками. Я удивилась: почему его изображение все еще здесь? Почему его не сорвали? Я вообще не могла понять, как кто бы то ни было мог настолько серьезно воспринимать такого смехотворного человечишку, чтобы совершать массовые убийства. Это было похоже на кино, хотя Паттон и уверял меня в противном, только ни одна студия не была способна замыслить нечто сравнимое с этой доведенной до крайнего предела бесчеловечностью. Мы никогда не переживем этого. Мы все должны стыдиться и терпеть осуждение всего мира за содеянное.
За эти бесконечные секунды ожидания вызова в кабинет я утратила последнюю надежду, которая во мне еще теплилась, я сдалась. Никогда больше я не смогу относиться к своей стране с каким-либо другим чувством, кроме презрения. Никогда больше не назову себя немкой с гордостью.
Я не могла. Отказывалась.
Капрал вернулся и знаком поманил меня. Раздавив сигарету каблуком, я подняла окурок и швырнула его в портрет, прошептав:
– Чудовище!
И пошла по коридору на встречу со своими собственными чудовищами.
Глава 8
Он говорил по-немецки. Это было первое, что он сообщил мне, после того как я отдала ему честь в кабинете, бывшем ранее пристанищем команды СС. Груды досье и других папок с делами в беспорядке лежали на столе, на некоторых стояли печати рейха с красным орлом. Увидев, что я смотрю на них, он сказал:
– Перед уходом они уничтожили массу документов. Но и того, что осталось, более чем достаточно.
– Знаю, – расправив плечи, ответила я. – Поняла по тому, что там, снаружи. Я хочу увидеть все.
– Майор Дитрих, – вздохнул он, – не думаю, что вам это следует видеть.
Это был крохотный лысеющий человечек с утомленным лицом. Если бы мы находились где-нибудь в другом месте и в другое время, я бы легко могла принять его за бухгалтера киностудии.
Он закурил и предложил мне сигарету. Я отказалась. За узким окном, дающим ограниченный вид на лагерь, с того самого поля мутным столбом поднимался густой дым. Там что, сжигают трупы?
– Мы обнаружили свидетельства каннибализма, – сказал мой собеседник, и я снова посмотрела на него. – И это только малая часть. Они перекрыли воду и доступ к запасам продовольствия, заперли ворота и оставили пленников выживать кто как может. Женщины и дети. Целые семьи. Целые поколения. Ушли. Вы не хотите это видеть. Поверьте мне, никому не нужно это видеть.
Не спрашивая разрешения, хотя он был старше меня по званию в соответствии с военным протоколом, я опустилась на стул перед его столом. Я не могла дышать. Уткнула лицо в ладони и отчаянно пыталась не завыть.
Он подошел ко мне и неловко похлопал по плечу:
– Выше голову, майор.
Я подняла на него взгляд, и он снова предложил мне сигарету. На этот раз я ее взяла. Нервно закурила, а он вернулся к своим бумагам.
– Элизабет Фельзинг-Вильс действительно ваша сестра?
Я заколебалась:
– Это ее имя. Но я… Мне нужно увидеть ее.
– Ну что ж, она здесь. То есть до недавнего времени находилась в нашем лазарете.
– В лазарете? – повторила я, и сердце тяжело забилось. – Она больна?
– Легкий случай инфлюэнцы. Ничего серьезного. По словам ее мужа, герра… – он справился с досье, которое держал в руках, – Вильса, они делали только то, что требовалось. Боюсь, это их общие слова. Они все говорят это. Они просто исполняли предписания.
Казалось, кабинет сжался и стены обступили меня.
– Предписания? – эхом повторила я; голос прозвучал как будто издалека, как будто и не мой вовсе. – Разве они не заключенные?
Он посмотрел на меня:
– Нет. Или не были ими, когда лагерем командовали немцы. Теперь… Ну, я думаю, все не так просто.
– Что вы имеете в виду? – прошептала я.
Он отложил в сторону досье:
– Во-первых, позвольте сказать вам, что я потерял своих близких. Моя настоящая фамилия Горовиц. Я еврей. Я убежал из Берлина в тридцать восьмом, и мне повезло поступить на должность в британской армии, хотя пришлось расстаться со своим «виц». – Он слабо улыбнулся. – У меня есть докторская степень по экономике, и, конечно, я бегло говорю по-немецки, так что люди вроде меня были необходимы для дела. Но другим моим родственникам не так повезло. Мои родители погибли в Чехословакии, в Терезиенштадте. Других родных удушили газом в Треблинке.
Я хотела выразить соболезнования, но это было бесполезно, они ничего не стоили на фоне неизмеримости его утрат. Вместо этого я услышала свои слова:
– Не понимаю.
– Да, вы не поймете. Простите меня.
Я сидела неподвижно.
– Вы мне чего-то недоговариваете? Если эта женщина, которая заявляет, что она моя сестра, и ее муж не были узниками, почему они здесь?
Он молча встретился со мной взглядом и произнес:
– Их сюда назначили. Георг Вильс был офицером Специальной службы, управляющим столовой для СС. Он также руководил ближайшим войсковым кинотеатром в Фаллингбостеле. Его хорошо обеспечивали. У него была частная квартира в городе, приличное питание, горячая вода и отдельная комната для сына…
– Сына? – вскочила я на ноги. – Тогда это не может быть Лизель.
– Нет? – Он нахмурился и потянулся к досье.
– Не слышала, чтобы она рожала, – сказала я. – Мой дядя в Берлине, с которым я говорила, об этом не упоминал.
– Недавно? – спросил он и на мое молчание добавил: – Если это происходило больше шести лет назад, то вы могли ничего не знать. Мальчику пять лет, согласно этим записям.
– Это не может быть она. Мне очень жаль, что я отняла у вас время.
Я начала разворачиваться к двери, мне хотелось как можно скорее убраться отсюда, но тут услышала его слова:
– Вы все же должны увидеться с ней. Я настаиваю. Когда мы нашли их, герр Вильс заявил, что у его жены есть известная родственница, связанная с американцами, которая играла важную роль в системе пропаганды. Он сказал, что эта связь может оказаться для них спасительной. Сначала мы не знали, кого он имеет в виду, пока дальнейшие расспросы фрау Вильс, находящейся в госпитале, не открыли нам ваше имя. Вот почему я дал телеграмму в Мюнхен. Замешанные в сотрудничестве, в любом качестве, теперь готовы ссылаться на что угодно, лишь бы избежать последствий. Нам необходимо удостовериться, кто они, прежде чем заполнить соответствующие документы. – Он помолчал. – Окончательное решение по их делу остается за военным губернатором. Я здесь не для того, чтобы производить отмщение. Я понимаю, что обычные люди в чрезвычайных обстоятельствах сделают все, что посчитают необходимым для своего спасения.
– Никогда, – я смотрела на него через плечо, – никогда я не опущусь до того, чтобы защищать нацистов.
Он подошел к моему пустому стулу:
– Майор, прошу вас. Мне нужна всего минута или две вашего времени. Фрау Вильс оповестили, что вы здесь. Пока мы говорили, она уже шла сюда.
Я подвинулась к стулу, но не села. Раздавив сигарету в переполненной окурками пепельнице, я молча ждала вместе с ним, пока не услышала шаги в коридоре.
Собравшись с духом, я повернулась к двери.
Когда она вошла, у меня перехватило дыхание.
На голове у нее была соломенная шляпка, которую она торопливо сдвинула на затылок, открыв болезненно-серое лицо. Она не была истощена. Даже не слишком похудела. Хотя и стройнее, чем при нашей последней встрече, которая теперь казалась произошедшей в другой жизни. Но все же это была Лизель, моя сестра, в выцветшем пальто и плохо натянутых шерстяных чулках. Узнав меня, она ахнула, а потом жарко обняла, сжала в объятиях, отчего я застыла на месте.
– Лена, я знала, что ты придешь. О, это было ужасно. Страшно. Эти милые люди… – Она отстранилась, чтобы натужно улыбнуться Хоруэллу. – Они, кажется, считают, что мы ответственны за все это. Но это не так. Скажи им, Лена. Скажи им, кто я. – Говоря это, Лизель беспокойно поглядывала на дверь, как будто ожидала прихода кого-то еще.