– Ты говоришь это им или самой себе? – спросил Руди, заставив меня нахмуриться; я досадовала на то, что он, как и прежде, мог видеть меня насквозь. – Своими поездками по заданиям USO ты сделала для очистки совести больше, чем любой другой артист. Ты героиня войны. Это должно чего-то стоить. Ты можешь остановиться у Орсона Уэллса. Он прислал тебе личное приглашение, предлагая свой дом на любой срок, какой захочешь. Он сам ставит свои фильмы, а его жена Рита Хейворт – один из главных козырей «Коламбия пикчерз». Они познакомят тебя со всеми. И может появиться звезда с совершенно новой карьерой, контроль над которой наконец-то будет у тебя.
– Когда это хоть один человек, подписавший контракт, контролировал свою карьеру? – рассмеялась я и закурила еще одну сигарету, не обращая внимания на неодобрительное фырканье Тамары.
И все же слова Руди задели меня. Он был прав. Я не могла прятаться и надеяться, что они сами ко мне придут. Они не придут. Однажды я принесла им много денег, но, как сказал Эдди, времена изменились. Или нет, скорее так сложилось. В Голливуде мера нашей значимости была равна тому, как мы сами себя преподносили. Я слишком долго не находилась в центре внимания, и надеяться на то, что замечательная роль сама упадет мне в руки, не стоило. Мне придется пойти и показать свою неотразимость. Я буду улыбаться, позировать и низкопоклонничать, демонстрировать, что чего-то стою и мое имя все еще привлекательно для публики.
Но кажется, я утратила волю. Я могла думать только о Париже, где люди, которых я знала, такие как Габен, сейчас работали над тем, чтобы оживить застывшую киноиндустрию. Они приносили свой талант в жертву партнерству с бедными европейскими студиями, чтобы производить фильмы, в которых показывались сегодняшние реалии – горькие, без прикрас, истории о том, как мы живем сейчас. Я могла бы найти работу там, Париж был моим городом. Сама того не осознавая, я ощущала Париж своим домом.
Я уже решила заказать билет в Европу, как вдруг пришло неожиданное известие от атташе генерала Брэдли, который не забыл о данном мне обещании.
Мою мать нашли в Берлине. Живой.
Глава 10
Я отправилась в Париж, чтобы получить там разрешение на въезд в Германию. Дожидаясь его, я снова сошлась с Габеном, который вернулся в свой любимый город, пройдя тяжелые баталии во время наступления, приведшего к его освобождению. Волосы его стали серебристыми, он был потрепан бурями и измотан тревогами, постарел раньше времени, но все равно сохранил привлекательность. Он уложил меня в постель, пожурил за принадлежавшие ему картины, которые я сдала на хранение, и только потом заговорил о совместной работе. У него был сценарий, и он считал, что я идеально подхожу на роль. Он будет играть главную роль, противоположную моей. Франции нужно было восстанавливать культуру, и Жан вообще всегда полагал, что мне следует играть здесь. Почему бы не сейчас?
Я хотела сделать это, но попросила отсрочку, пока армейское начальство рассматривало мой запрос на поездку в Германию. Союзники боролись за страну, Советы требовали себе восток, а это означало, что каждого заявителя изучали с пристрастием, он проходил бесконечные проверки служб безопасности, которые удостоверялись в наличии веских причин для посещения вражеской территории. Контрабанда, разбой и ездившие без билетов нацисты не были редкостью. Никто и нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Для того чтобы попасть в Берлин, мне нужно было запастись терпением.
Я проложила себе дорогу к рискованным приключениям, используя личное обаяние. Телеграмма самому Брэдли с напоминанием о том, что я майор, наконец обеспечила мне допуск, хотя и с предупреждением, что я обязана сдать отчет, когда меня вызовут. Мне даже предоставили официальный самолет, и я, чтобы соответствовать обстановке, надела форму – пиджак цвета хаки, юбку-четырехклинку, галстук и кепи.
Когда я приземлилась на аэродроме в Темпльхофе, фотографы международных новостных служб ослепили меня вспышками. Слухи просочились в прессу, но я и сама хотела, чтобы репортеры запечатлели это событие. Встреча с женщиной, которая родила меня и пережила две войны, – это мне подходило.
Мать стояла на взлетном поле вместе с прикомандированным к ней армейским шофером. Уворачиваясь от поднявших ветер пропеллеров аэроплана и придерживая кепку, я окинула быстрым взглядом ее хрупкую фигуру – теперь такую маленькую, такую старенькую, хотя раньше она казалась неизменной, как Бранденбургские ворота, – и сразу обхватила ее руками. Мать напряглась, а потом, когда мы шли к ожидавшей нас машине, придирчиво посмотрела на камеры и сказала:
– Ты слишком худая. На главных страницах будешь выглядеть как бобовый стебель.
Мы сели в машину, и мне захотелось крепко сжать ее руки со вздувшимися венами. Но мать сложила ладони вместе между коленями, а когда мы въезжали в город, заметила:
– Ты увидишь, как все изменилось.
Она сказала это так, будто речь шла о вымощенных заново тротуарах: пока я, не веря собственным глазам, расплавлялась у окна, таращась на пустырь, в который превратился мой город, лицо матери было отстраненным. Я ничего не узнавала. Узнавать было нечего. От Берлина осталась шелуха, обгорелая оболочка. Он стал призраком, утраченным воспоминанием.
– Постойте, – сказала я шоферу. – Неужели это дорога к Кайзераллее…
Мать прервала меня, фыркнув:
– Дом, где я жила, разбомбили. Вся округа в руинах. Слава богу, меня там не было. Люди жаловались на бесконечные очереди за продуктами? Я стояла в одной из них, это спасло мне жизнь.
– Я думала, ты погибла.
Изо всех сил я старалась сдерживаться, зная, что мать не одобряет театральности. Не прошло и нескольких минут после нашего воссоединения, как я снова превратилась в дочь, которую она вырастила, которая желает порадовать ее, вызвать в ней гордость и избежать порицаний.
– Значит, мы обе думали одинаково. – Мать встретилась со мной взглядом. – Я слышала твои песни по радио. И твои речи. – Голос ее стал тверже, и я не могла понять, одобряет она мое вызывающее поведение или считает его непозволительным нарушением этикета. – Позже, – продолжила она, – было сообщение, что Лондон разрушен. Они пришли ко мне – я тогда еще жила в своей квартире – и объявили, что ты погибла во время бомбардировки. Враг рейха, сказали они, получила по заслугам.
– Но я была с американцами! – вырвалось у меня. – Я всех подняла на ноги, чтобы тебя нашли.
– Правда? Значит, они плохо искали. Я все время была здесь.
Я едва не засмеялась. Мать произнесла это не для того, чтобы выказать пренебрежение к солдатам, которые ее обнаружили. Она просто констатировала факт. Никто не относился с бо́льшим неодобрением к некомпетентности, чем Йозефина Фельзинг.
Наконец мы прибыли к новому жилищу матери на Фрегештрассе, в нейтральном пригороде Берлина, не занятом ни американскими, ни советскими войсками, и я увидела, что она утомлена. Мама с трудом поднималась по лестнице. Когда мы вошли в тускло освещенную квартиру, которая состояла из скудно обставленной гостиной, кухоньки и похожей на шкаф спальни, мать вздохнула:
– Если тебе нужно в туалет, он в коридоре. Им пользуется весь этаж.
Я приготовила ей чай, заметив, что у нее армейские продукты, и прошептала слова благодарности генералу Брэдли. Потом мать села на продавленный диван, а я засучила рукава и принялась за работу, прибирала все, что могла, пока она не проговорила раздраженно:
– Не нужно доказывать мне, что ты все еще способна содержать дом. Я сама убралась в квартире, когда мне сообщили, что ты приедешь. Посиди со мной.
Пристроившись рядом с матерью на краешке дивана, я не знала, что сказать. Теперь мне было видно, какой отпечаток наложила на нее война. Она не только исхудала; казалось, все ее тело как-то сжалось и неиссякаемая энергия вытекает из нее, как вода из проржавевшей трубы.
– Мама, ты болеешь? Ты плохо выглядишь.
Она поставила чашку на стол и ответила:
– Это Берлин. Все выглядят неважно. Мы проиграли еще одну войну. Только на этот раз расплата будет куда серьезнее. Мы оказались между твоими американцами и красными, и они будут смотреть на нас, как на скотину в загоне. – Мать помолчала, с неприязнью оглядывая комнату, в которой не было ни одной из ее ценных вещей, все пропало под бомбами. – Я чужая в собственном городе, – заключила она. – Не понимаю, как все это могло случиться.
Это было первое упоминание о катастрофе, прозвучавшее из ее уст. Впервые она обнаружила сомнение, которое вынудило ее поставить под вопрос свою непоколебимую веру в правильный порядок. Других подобных случаев я не помнила.
– Это случилось, – тихо сказала я, – потому что мы это допустили.
– Должно быть, – снова вздохнула мать, – это столь же разумное объяснение, как и все остальные.
Она сцепила пальцы. На одном все еще было надето обручальное кольцо, хотя оно теперь болталось и свободно проходило через костяшку, будто чужое воспоминание.
– Твой дядя Вилли умер, – сообщила она.
– Нет! – ахнула я. – Как? Когда?
– Наверное, с год назад. Сердечный приступ. Бедняга. Как и твой отец. Вот только что он был в магазине, делал что мог, чтобы удержать его на плаву, – бизнес был безнадежный, как и все прочее, и упорство, с которым он вывешивал на стене свой имперский патент, не помогло, – и в следующее мгновение упал замертво. Благодать. Ему все это не нравилось. Он до самого конца продавал по бросовым ценам обручальные кольца офицерам вермахта, которые хотели жениться на своих девушках, прежде чем отправиться умирать на фронт. Я похоронила его у церкви в Вильмерсдорфе. Думаю, служба ему бы понравилась, хотя никого из знакомых не было. Ты уехала, а Лизель… – Мать оборвала себя на полуслове, покосилась на меня, после чего продолжила: – Он завещал все мне. Там немного. Магазин сильно разрушен бомбардировками. Но когда я уйду, все, что останется, будет принадлежать тебе и твоей сестре. Если раньше все это не заберут русские.