знь идет. Мы оставляем кого-то позади. – Она помолчала. – Все еще замужем за Руди?
– Да. Он живет в Нью-Йорке с нашей дочерью.
Улыбка Камиллы стала шире.
– Он был хорошим призом. Я ненавидела тебя за это.
Говорить ей, что приз оказался вовсе не таким, каким представлялся, я не стала.
Потом мы сидели и предавались воспоминаниям. Я узнала, что многие наши приятели пропали и, предположительно, были мертвы.
– Труде умерла от удара, – рассказывала Камилла. – Худшего она не увидела. А вот Карла Хузара-Паффи – помнишь его, он играл хозяина паба в «Голубом ангеле»? – и Геррона, который играл иллюзиониста, – обоих отправили в лагеря. И «девочек» из «Силуэта» послали в Дахау. Там собирали всех дегенератов. Столько талантов, – задумчиво произнесла она. – Мы никогда не будем прежними.
Меня охватила ярость. Друзья и коллеги, самые энергичные и смелые, наполнявшие Берлин искрами жизни, ушли. Со мной, вполне вероятно, произошло бы то же самое, если бы я не уехала за границу. Или, возможно, позже, если бы я вернулась в Берлин. Обожание Гитлера не предотвратило бы его самоубийство.
Проглотив бесполезные слезы, я вернулась к нашей компании, умасленной дешевым алкоголем и вовлеченной в жаркую дискуссию.
– Мы станем другими, – страстно заявила я, как будто пыталась убедить саму себя. – Ничто не может отвратить артиста от творчества.
– Когда не осталось другого выбора, что еще мы можем сделать? – сказала Камилла и потянулась за своим стаканом с водкой. – Я, конечно, намерена и дальше быть актрисой. Мы уже добрались до самого дна, как с этой бутылкой, судя по ее виду, так что теперь должны начать карабкаться вверх. Германия – это феникс. Она возродится из пепла.
Я в раздумье посмотрела на нее:
– Так ли?
– Никто не мешает нам на это надеяться. – Она чокнулась со мной. – За отсутствующих друзей.
Я постепенно напивалась. В какой-то момент один гость упомянул известного мне продюсера из ревю Нельсона, который сейчас ставил одобренную союзниками версию «Трехгрошовой оперы» Вайля. Услышав это, я вскочила на ноги, взболтнув джин в стакане, и выкрикнула:
– Я куплю театр! Отремонтирую его, и мы с Камиллой будем звездами в новой постановке «Двух галстуков-бабочек». У всех здесь будет работа!
Компания зааплодировала. Только когда я развернулась к Камилле, та лукаво посмотрела на меня и возразила:
– Мы еще не слишком длиннозубы[79], чтобы играть девушек из шоу?
Допив залпом свой джин, я неверным шагом пошла на кухню готовить Ersatzkaffee[80]. Потом угощала всех американскими сигаретами и раздавала направо и налево советы, как вместе мы можем вернуть горькую радость веймарских дней, пока большинство гостей не отрубились.
Хотя Камилла и приняла на грудь больше моего, но осталась трезвой. Я проводила ее до дверей, чтобы пожелать спокойной ночи, и вдруг она приложилась своими пахнущими джином губами к моим. Потом отстранилась и с озорным видом сказала:
– Мы никогда не были с тобой вместе. За это я тебя тоже ненавидела.
– Так оставайся. – Я погладила ее запястье. – Мама ночует у соседей. Побудь со мной.
– О нет, для этого мы уж точно старые клячи. Пусть наша близость остается тем, чего ты никогда не хотела, а я буду хотеть всегда. Мы потеряли слишком многое, чтобы жертвовать своими сожалениями.
Больше я никогда ее не видела.
Камилла подняла воротник и растворилась в ночи, и я поняла: она не пропадет. Она продолжит выживать. Такие женщины никогда не терпят поражений.
Камилла была одной из наших хороших немок.
На следующей неделе, пока я совершала короткий военный тур за пределами Берлина, умерла мама. Это случилось 6 ноября, за несколько дней до ее шестьдесят девятого дня рождения. Как и у дяди Вилли и моего отца, у нее остановилось сердце. Это произошло внезапно. Безболезненно. Как она сказала бы, свершилась Божья воля.
Кладбище в Вильмерсдорфе, где мама похоронила дядю, было разрушено, поэтому яму вырыли на прилегающем к нему участке, покрытом грязным снегом и пеплом, а гроб сколотили из разобранных школьных парт. Несколько солдат вызвались помогать мне. Когда они опускали гроб в могилу, я печально размышляла о словах Камиллы.
У нас действительно не осталось почти ничего, чтобы приносить в жертву еще и свои сожаления.
То, что мне не удавалось проводить с матерью больше времени, стало моим сожалением. Она была моей единственной связью с родиной, последним человеком, напоминавшим мне, кто я. Магазин Фельзингов был разрушен. Несмотря на обещание, я не могла спасти его. Русские выставили невыполнимые условия. Или я отремонтирую разрушенное здание, или его сровняют с землей. Половину города уже утрамбовали бульдозерами, сметая загубленное прошлое, чтобы освободить место для бетонно-стального будущего. У меня не было средств, чтобы удовлетворить их требования, а даже если бы и были, какой в этом смысл? То, чего так боялась мама, уже произошло. Наше имя исчезло. Все, что я могла сделать, – это не наносить ему большего бесчестья.
Стоя под льдистым дождем вперемешку со снегом, я наскребла горсть земли и бросила на гроб, а потом прочитала стихи, которые мама однажды вышила и повесила над камином:
Люби, пока дано любить!
Люби, коль можешь удержать!
Настанет час, настанет час,
Раздастся над могилой плач.
Пора было прощаться. Здесь мне больше нечего было делать. Я уехала из Германии много лет назад.
Но когда я повернулась, чтобы уйти, а солдаты стали забрасывать гроб мокрой землей, я услышала голос матери так отчетливо, будто она стояла рядом со мной:
– Tu etwas, Лена. Делай что-нибудь.
Глава 12
Я думала о том, чтобы продать свою пилу, платья и чулки, заложить остатки украшений, припрятанных в Швейцарии, и повернуться спиной к Голливуду. Жить я могла бы в Париже. Германия больше не была моим домом, а Америка – той страной, где я хотела бы окончить свои дни. У меня там не было даже постели, в которой я могла бы умереть.
Зато был муж, которого я должна поддерживать. Вернувшись в Нью-Йорк, я обнаружила, что здоровье Руди пошатнулось. Его преследовали постоянные легочные проблемы, что держало Тамару в напряжении и беспокойстве. Как и мне, ему тоже посоветовали бросить курить. Как и я, он отказался.
– Мне придется вернуться, – сказала я Тамаре. – Я должна работать, чтобы быть в состоянии оплачивать счета.
Она помогла мне разобрать вещи и устроиться в свободной спальне.
– Ты этого хочешь? – спросила Тамара.
Сидя на краю кровати, я вздохнула:
– Я не хочу ничего, только спать, так что сейчас именно это и сделаю. А там увидим, что принесет нам завтрашний день.
– Очень похоже на Скарлетт О’Хару. Может быть, сделают ремейк «Унесенных ветром». Ты могла бы играть женщину, которой приходится воссоздавать разнесенное бомбами кабаре. Это было бы в духе времени, тебе не кажется?
Я засмеялась и провалилась в сон. Проспала двенадцать часов кряду. Я настолько была вымотана путешествиями и печалью из-за матери, что мир для меня покрылся мраком. Когда я очнулась, шея болела от мягкой горы подушек, а у постели стояла Тамара с чашкой кофе и телеграммой.
– От мистера Уэллса. В следующем месяце он устраивает у себя дома вечер. Там будут все знаменитости, руководители студий и прочие важные персоны. Ты приглашена.
– Голливудская вечеринка? – простонала я, беря у нее чашку. – Я не в настроении.
– Нет? – Тамара скрестила на груди руки, телеграмма так и торчала у нее между пальцами. – Тогда, полагаю, тебе безразлично, что сама королева объявила об уходе и ей предписано в последний раз появиться на публике.
Я обожгла губы кофе.
– Там будет Гарбо?
– Собственной персоной, – кивнула Тами. – Собирать твои вещи?
Это было нереально.
Китайские фонарики висели над освещенной террасой из плитняка и над бассейном. Столы, застеленные девственно-чистыми скатертями, были уставлены закусками. Маленький оркестр негромко наигрывал новейшие популярные мелодии. Красивые официанты в коротких белых жакетах и наглаженных брюках циркулировали по залу с большими плоскими блюдами и охлажденным шампанским. Отсюда война казалась еще более далекой, чем из Нью-Йорка. Всего несколько знакомых лиц облегчали мое чувство неловкости: Бетт в ужасном платье из тафты и с кроваво-красной помадой на губах; Гэри с седеющими висками и довольной улыбкой (он получил награду Академии за роль в фильме «Сержант Йорк»); Джон Уэйн, который распускал руки, когда никто не видел; и Мерседес, проворковавшая:
– Все просто умирали от желания увидеть тебя. Никто не верил, что ты придешь. Но я не сомневалась в этом. Берлинская Венера не станет уклоняться от битвы. Она встретит врагов в полном блеске, с венской пилой между колен.
– Они мои враги? – Я взяла узкий бокал с шампанским у официанта и подумала про себя: хорошо бы здесь было что-нибудь покрепче. – Мне казалось, мы здесь в кругу друзей, – произнесла я.
– Это Лос-Анджелес, – прищелкнула языком Мерседес. – Здесь даже наши друзья – враги.
Более правдивые слова редко кто-нибудь произносил.
Я прибыла сюда на прошлой неделе. Орсон и его жена взяли меня под свое крыло. Рита стала международной сенсацией. За роль искусительницы Гилды ее, появившуюся на экране в соблазнительном, похожем на сорочку платьице из черного атласа и с пышной рыжей гривой, обожала публика и критиковали цензоры. Мне, чтобы сняться в такой роли, пришлось бы сделать пару подтяжек лица. Но в душе Рита была искренней, простой девушкой, которая любила танцевать и хотела иметь семью. Испанское происхождение и связанная с ним тяга к домашней жизни плохо соотносились с блуждающими взглядами Орсона. Однажды вечером она призналась мне, что знает: он ей неверен. Когда я ответила, что неверность не означает недостатка любви, она возразила: