– Но отказ покупать мне дом означает. Понимаете, все это арендовано. Даже мебель. Он говорит, что не хочет ответственности, так как это мешает его свободе. – Рита насупилась. – Зачем вообще жениться, если не хочешь брать на себя ответственность?
Я это никак не прокомментировала. Едва ли меня можно было привести в качестве примера, хотя в своей наивности Рита, кажется, считала нас с Руди образцовой парой.
– Так много лет вместе, – вздыхала она, помогая мне тем вечером наносить макияж, выщипав предварительно волосы вдоль линии их роста, чтобы сделать зрительно более высоким мой лоб, и пояснив: – Студийная уловка.
Она улыбнулась, показав на свое собственное «возвышенное» чело, и принялась подводить мне нижние веки белым карандашом, чтобы усилить их сияние. Потом приделала мне накладные ресницы, которые постригла так, что они приобрели текстуру перьев, – сама я приехала в плачевно неподготовленном виде, – и одолжила свою алую помаду.
Когда макияж был закончен и я, виляя бедрами, влезла в лазурно-голубое атласное платье с бриллиантовыми застежками на лямках, Рита зааплодировала:
– Обалдеть! Они позеленеют от зависти, когда увидят, какая вы красивая.
– Настолько позеленеют, что предложат мне работу? – Я посмотрелась в зеркало, проверила, нет ли на зубах следов от помады. – Меня теперь считают скорее старой боевой лошадью.
– Это неправда! – возмутилась Рита. – Такие женщины, как вы, не стареют. Вы созреваете, как вино.
Я обняла ее:
– Это ты – вино, Liebchen. Я всего лишь аперитив.
Рита отвела меня вниз, сжимая пальцами мой локоть.
– Ну, теперь запоминайте, что они скажут, – шепнула она, а я, переполненная чувствами, застыла перед выходом на террасу.
Я не боялась скакать по скрипучим сценам, которые грозили провалиться подо мной, и петь, когда вокруг свистела шрапнель и слышались выстрелы, но хищные взгляды, мигом обратившиеся в мою сторону, едва заметные наклоны голов, чтобы шепнуть что-то на ухо соседу, вызвали во мне желание убежать.
Это была ошибка. Мне не нужно было возвращаться сюда.
– Что… они говорят? – дрожащим голосом спросила я.
– «Не позволяйте им видеть, как вы потеете», – улыбнулась Рита, глядя на мое испуганное лицо. – Однажды у нас останавливался Папа. Он обожает вас, своего фрица. Сегодня он не смог присутствовать здесь, но просил напомнить вам, если вы появитесь.
– Правда? – сказала я и взбила рукой недавно окрашенные и завитые волосы, после чего вышла на арену. Ошибка или нет, я не позволю им ничего заметить.
И вот я стояла вместе с Мерседес, окруженная людьми, которые меня знали, видели мои картины или слышали о моих военных акциях, но никогда я не чувствовала себя в такой изоляции. Бетт прошипела, что она хочет пригласить нас обеих к себе, как только этот фестиваль целования задниц закончится, но, кроме нее, никто не выказал особой радости при виде меня. Некоторые актрисы из тех, что помоложе, имен их я не знала, оценивали меня взглядами, как будто прикидывали, могу ли я увести вожделенную роль из-под их высоко задранных носов. Времена действительно изменились. И тем не менее все оставалось по-прежнему. В сорок четыре года, рассудила я, мне нужно утешаться тем, что я все еще выгляжу достаточно впечатляюще, чтобы меня воспринимали как соперницу.
– Она здесь? – наконец спросила я у Мерседес, которая, конечно, знала, кого я имею в виду.
– Пока нет. В отличие от тебя, она предпочитает прятаться. А что? Хочешь с ней встретиться?
Я пожала плечами:
– Если она появится, почему бы нет?
Мерседес приподняла бровь:
– Столько времени прошло, а ты все еще не утратила интереса. Я уверена, она любопытна тебе так же, как ты – ей.
– А я ей любопытна? – Я забыла о своем обычном напускном безразличии. – Она когда-нибудь говорила с тобой обо мне?
– Марлен, – вздохнула Мерседес, – к чему спрашивать?
Через два часа я готова была откланяться. Рита представила меня Гарри Кону, директору по производству «Коламбия пикчерз», который дал начало ее успеху в кино. Он оказался на удивление молодым и обходительным, поцеловал меня в щеку и выразил свое удовольствие от знакомства, но впечатления, что его энтузиазм выльется в предложение работы, не оставил. Орсон предупреждал меня, что Кон не заинтересован в том, чтобы взращивать таланты своими руками. Рита была исключением, хотя сам Кон принадлежал к новой породе кинодеятелей, предпочитавших брать актеров взаймы у других студий, таким образом привлекая публику, которая уже готова платить. Я не была на контракте и не имела предпродажной привлекательности. Больше двух лет я вообще не снималась, а моя последняя картина «Кисмет» была предана забвению.
И все же, прежде чем отойти от меня и присоединиться к группе кокетливых актрисок, Гарри Кон протянул мне визитку:
– Скажите своему агенту, чтобы он позвонил мне. Нам нужно поговорить.
Рита пришла в восторг, хотя и пробурчала себе под нос:
– Он дьявол. Захочет купить вашу душу. И он может себе это позволить. Он еврей. – (Я сжалась и бросила на нее строгий взгляд.) – Не то чтобы меня это беспокоило, – торопливо добавила Рита. – Мне нравятся евреи. Но после войны и учитывая, что вы немка… Но все равно он будет идиотом, если не подпишет с вами контракт.
Он не будет. Я вернулась к Мерседес, выкурила две сигареты, и как только решила, что могу уже потихоньку подняться наверх и снять накладные ресницы, которые трепыхались на глазах, как умирающие бабочки, по толпе пронесся возбужденный ропот.
Мерседес расправила сутулые плечи, лицо ее как-то по-особенному засияло. Не успев проследить направление ее немигающего взгляда, я уже знала, что увижу.
Прибыла Гарбо.
Я никогда не забывала о том вечере, когда Анна Мэй, Лени и я пошли на фильм Пабста «Безрадостный переулок» и как меня до слез поразило ее сверхъестественное присутствие. Я не ожидала встретиться с той же женщиной. Как и для меня, пора расцвета для Гарбо осталась в прошлом; в ее карьере, как и в моей, были свои взлеты и падения. После трех номинаций на награды Академии и восторженных отзывов критики подступающий возраст и уменьшившиеся кассовые сборы ускорили ее решение оставить все это в прошлом и обратиться к частной жизни и желанному уединению, о котором так много писали.
И все же я поймала себя на том, что приподнимаюсь на цыпочки, чтобы поглазеть на нее поверх толпы. Все померкло вокруг, когда Орсон, одетый в смокинг, ввел ее на террасу. Звезды расступались перед ней, как охваченный благоговением небесный свод. Когда Гарбо приблизилась и в поле ее зрения попала Мерседес, я заметила искру узнавания в ее глазах, которую она тотчас же загасила.
Сказать «красива» значило даже не начать ее описывать.
Для женщины она была довольно высокой, однако, как ни парадоксально, ниже, чем я ее себе представляла. Но разве не все мы таковы, созданные природой, чтобы нас превозносили, доводя до божественных пропорций? Несмотря на рост, черты ее отличались хрупким совершенством: скульптурно вылепленные щеки и королевский нос, невероятно изящно очерченный рот и строгое выражение лица, которое могло быть таким спокойным, таким загадочным, что зрители выводили на нем свои мечты, как рисунки на белом песке, пока воды ее частной лагуны не накатывали и не смывали их, оставляя берег пустым.
Захваченная в водоворот эмоций, в восторге, смешанном с неверием в то, что Гарбо наконец здесь, – эта икона, на которую, как говорили, я похожа, стилю которой я подражала, сестра-комета, чья звездная траектория вычерчивалась рядом с моей, но ни разу с ней не совпала, – я опустила взгляд к ее ногам.
Гарбо могла быть совершенной во всем, но ступни у нее были как у крестьянки.
Орсон щелкнул пальцами, чем вывел из ступора разинувшего рот официанта и заставил меня поднять глаза. Предложили шампанское. Гарбо покачала головой. Одетая в простое черное платье, которое обволакивало ее мистическим шармом, она что-то шепнула Орсону, а он кивнул и посмотрел туда, где стояла…
Я.
Удовольствие заурчало в голосе Мерседес.
– Видишь? Ей и правда любопытно. Иди.
Меня шатнуло вперед. Я утратила чувство времени. За несколько шагов на пути к ожидавшей меня Гарбо я увидела себя в головокружительном вихре трансформаций: одержимая любовью школьница с непомерным бантом на голове и зажатым в ладошке растаявшим марципаном; девушка-бунтарка, посвятившая себя игре на скрипке; профессионалка из кабаре с моноклем, выходящая, виляя бедрами, на засыпанную опилками съемочную площадку, где ее панталоны с оборками будут разжигать страсти. Я увидела мать-заступницу, опекающую ребенка, дерзкую соблазнительницу и полную пренебрежения жену; я увидела звезду, запущенную катапультой на вершину обожания по неизвестно чьему желанию. А когда я подошла к ней и протянула ладонь для приветствия, то увидела себя как потрепанного войной майора, который в лазарете пожимает руку умирающему юноше-нацисту.
Я хотела спросить, действительно ли она подглядывала за Габеном, когда тот голым купался у меня в бассейне, но вместо этого сказала дребезжащим голосом:
– Я Марлен Дитрих.
И, почувствовав прикосновение Гарбо, сухое и холодное, услышала в ответ:
– Знаю.
Послесловие
В 1946 году Марлен вернулась во Францию, чтобы сняться с Жаном Габеном в фильме «Мартин Руманьяк». Фильм не пользовался успехом, и отношения актеров завершились на горькой ноте. Сильно урезанный цензорами релиз картины в Америке тоже, казалось бы, подтверждал конец карьеры Марлен в качестве звезды Голливуда.
Не испугавшись этого, она появилась еще в четырнадцати лентах, включая хичкоковский «Страх сцены» (1950), «Свидетель обвинения» Билли Уайлдера (1957), эпизодическую роль у Орсона Уэллса в «Печати зла» (1958), снялась у Стэнли Крамера в «Нюрнбергском процессе», где взяла на себя непростую роль немецкой вдовы, муж которой, нацистский офицер, был казнен за преступления. Она доказала, что имеет колоссальный актерский талант, но ее больше ни разу не выдвигали на премию Академии.