И все равно ничего путного в головы не приходит. Наверное, потому, что срабатывает давняя спецназовская привычка: всегда оставаться вместе, всегда бок о бок идти к одной цели. Пути и действия могли при этом быть разными, но главная цель – единая и общая для всех.
В третьем часу ночи, подсвечивая фонарем развернутую на коленях карту, беру заключительное слово:
– Значит, так, товарищи морские пехотинцы. Для того чтобы вернуться в Россию, мы должны сначала протопать по территории Армении – по аппендиксу между Азербайджаном и Нахичеванью, потом вдоль восточного берега озера Севан. После повернуть на восток и, преодолев пятидесятикилометровый участок Западного Азербайджана, попасть в Грузию. Здесь на юге имеется с десяток мелких сел – как-нибудь проскочим. На равнине – две ветки железной дороги, несколько городков вдоль них, а дальше горы. Грузию считаю самым опасным участком пути, но, если идти строго на север, отрезок получается небольшим – около восьмидесяти километров.
– И куда нас занесет? – любопытствует прапорщик.
– В Дагестан, Серега. К истокам реки Джурмут.
– Джурмут? Никогда не слышал о такой…
– Ладно, разберемся, – уже Супрун готовится к отбою.
– Впервой, что ли? – посмеивается Куценко.
Кажется, Борька больше всех радовался тому, что группа пойдет на север в полном составе, а не разделится и не разбежится в разные стороны, как предлагалось в начале совещания.
Глава вторая
Армения
10–11 августа
Территория юго-восточной Армении как нельзя лучше подходит для скрытного передвижения в светлое время суток. Горы под три тысячи метров; бесконечные складки, сплошь покрытые густой растительностью; хребты, разделенные глубокими ущельями; быстрые, неглубокие реки. И снова хребты…
Пасмурным утром, оставив справа двухтысячник Бартаз с его укрытой в свинцовых облаках вершиной, группа двинулась на север. За предстоящий день я намереваюсь одолеть около сорока километров, чтобы ближе к ночи миновать оживленную асфальтовую дорогу, шедшую от города Капан.
Держимся в двух-трех километрах от азербайджанской границы. В глубь Армении не забираем, дабы не увеличивать и без того немалый путь. Но и ближе к границе подходить опасаемся, не желая увеличивать риск свидания с погранцами. Отношения двух стран из-за спорного Карабаха остаются натянутыми, и любой пограничный наряд запросто примет нас за лазутчиков неприятеля.
Погодка не радует: дождь то утихает, то расходится с новой силой. Одежда и обувь давно промокли насквозь, а горы Южной Армении, будто испытывая нас, поднимаются все выше и выше.
– Ничего, выдюжим! – подбадривает старый охотник. – Главное, ночлег в правильном месте обустроить – чтоб за шиворот не текло, и дровишки сухие сыскались. С костерком-то оно все веселее: и харч сготовим, и обогреемся, и одежку высушим…
Пока же мы согреваемся старым и безотказным способом: изредка пускаю по кругу заветную фляжку со спиртом; каждый делает по глотку, потом закуривает. И спасительное тепло медленно растекается по продрогшим телам.
А к вечеру, когда группа для безопасного обхода Капана повернула на запад, случилось непредвиденное. Идем по раскисшей тропе, петляющей в опасной близости от обрывистого склона. Тропа неудобна, но деваться некуда: слева – обрыв, справа – покатый склон, пройти по которому и в нормальную погоду сложно. На одном из поворотов Куценко поскальзывается, неуклюже взмахивает ручищами и… без криков и воплей, а с каким-то невразумительным мычанием исчезает за краем обрыва.
Опомнившись и затаив дыхание, мы заглядываем вниз…
Вначале охренели от высоты. Потом дружно загалдели, увидев копошащегося в грязи товарища.
И точно, когда нашли пологий спуск и сбежали вниз, показалось: Борьку больше беспокоит коричневый суглинок, толстым слоем облепивший одежду, чем последствия стремительного полета. Подняв грязную рожу, он кисло улыбается и отковыривает от бедра жирный пласт. Потом пробует встать и, скривившись, хватается за голень. За ту самую голень, простреленную в Абхазии много лет назад…
Вот тогда-то и дошло: дело серьезное. Если уж Куцый – истинный боец и предельно терпеливый мужик – корчится от боли, значит, как минимум нужен врач.
После осмотра становится ясно: перелом.
– Мужики, кажется, и с рукой какая-то фигня. Не поднимается… – сконфуженно признается морпех.
Мы снимаем с него куртку и принимаемся ощупывать суставы и кости.
– Здесь больно? А здесь?..
Тот мотает лобастой башкой, а когда дело доходит до плеча, дергается и стонет.
– Понятно. Еще и ключица, – подвожу невеселый итог.
Палыч поднимается, вытирает рукавом мокрое лицо и тянет Илью в сторону ближайших зарослей:
– Хорош стоять, рот проветривать! Идем, нарубим подходящих палок…
Вероятно, каждый из тащивших самопальные носилки вспоминал погибшего Юрку Белого. Как же его сейчас не хватало! Пока двое корячатся и еле продвигаются по размокшему грунту, третий идет впереди с «Винторезом» – осматривается, ищет в фиолетовых сумерках дорогу, а заодно отдыхает. Но менял-то он минут через пятнадцать только одного! А второму опять приходится хрипеть от изнеможения и материться сквозь зубы.
И все же Капан обошли. Выбрав момент, аккуратно перетащили носилки по лужам на асфальтовой дороге. И для верности углубились метров на семьсот в лесистое ущелье.
– Ну, и кабан же ты, Борька! – устроив носилки на траву, падает рядом Матвеев. – Лучше бы я слетел с того обрыва, ей-богу! Во мне всего-то шестьдесят килограммов с хвостиком.
– Закон подлости в действии, – жадно хватает ртом холодный воздух Супрун.
– Дальше не пойдем – ночуем здесь. – Сажусь у изголовья носилок. – Ты как, акробат?
Тот приподнимается на локте здоровой руки. На искалеченную ногу наложена шина – две прямые палки, накрепко примотанные брезентовыми лентами от разрезанного рюкзака. Пострадавшая при падении рука прижата к корпусу в согнутом положении и лишена свободы ремнями от той же «приговоренной к смерти» заплечной торбы.
– Нормально, – смущенно шмыгает носом Куцый. – Мне-то что – лежу себе и лежу. А вот вам туго приходится.
– Не тушуйся – со всяким бывает. Радуйся, что легко отделался.
– Да, блин, высота там приличная. Я, пока кувыркался по кочкам склона, всю службу в морской пехоте успел вспомнить два раза…
Дождь закончился, холодный ветер стих; в облачности появились разрывы, сквозь которые поглядывали звезды. Местечко не слишком подходило для ночлега – в другое время мы поискали бы получше. Но сейчас не до жиру. Главное, что вокруг шумит листва дубового леса, а вездесущий Палыч, расстаравшись, приволок несколько бревнышек относительно сухой древесины…
За ужином воцаряется гнетущая тишина: и без того непонятная ситуация усугубилась потерей мобильности группы; теперь только и оставалось уповать на счастливое стечение обстоятельств. Если раньше, дабы избегать нежелательных встреч, мы могли выбирать любой, даже самый невероятный по сложности путь, то отныне придется искать дорогу попроще.
– Решать, конечно, тебе, Аркадий, – нарушает молчание Супрун, – но я бы предложил один вариант.
– Давайте думать вместе. Предлагай, Илья.
– Нужно осесть в каком-нибудь глухом селении, высоко в горах. Тут есть такие: ни дорог, ни связи с внешним миром. Отсидеться до выздоровления Борьки и тогда двигать дальше.
– Всем?
– Желательно всем. В крайнем случае, двоим: Борису и еще кому-то. На всякий случай.
– Что другие на это скажут? – спрашиваю мнения Палыча и Борьки.
Куцый пожимает здоровым плечом: решайте – я на все согласный.
Палыч шумно тянет из кружки горячий чай.
– Разумно. Потому как другого выхода не вижу. Сколько нужно протопать до нашей границы?
– Четыреста километров.
Реакция предсказуема: один присвистывает, двое тихо ругаются.
– Не дотащим, – мотает головой снайпер.
– А если каким-то чудом и допрем, проходя в день по десять верст, Куцый успеет к тому времени выздороветь, – добавляет подрывник.
– А дорог поблизости нет? – подает голос виновник «торжества». – Может, снова повезет и кто-нибудь подбросит?
– Чукотская наивность, – машет рукой прапорщик.
Дабы все было по-честному, достаю карту и разворачиваю ее к свету от пламени костра.
– Есть в пятидесяти километрах единственная трасса, связывающая юг Армении с ее центральной частью. И поэтому вариант крайне опасный – представляете, сколько ее патрулирует полицейских?
Да, Борька, как всегда, ляпнул глупость. Попасть в руки армянским властям – все равно что, добравшись до родины, сдаться первому же офицеру ФСБ. Слишком безоблачные отношения сложились между Россией и Арменией, чтобы рассчитывать на теплый прием и убежище – сообщив, выдадут за милую душу. И не поморщатся.
– Чего ж тогда кумекать? – вздыхает снайпер. – Справный вариант предложил Илюха: остается найти в здешних горах пастуха иль какого отшельника. Тока на это вся надёжа.
Ночью я долго ворочаюсь и не могу уснуть, задаваясь одним и тем же вопросом: правильное ли нашли решение оставить в горах Армении двоих друзей? Утром же все сомнения разом исчезают – Борькина нога начинает опухать. Если мы потащим его к границе, то дело может закончиться гангреной.
Пока греется чай, я опять колдую над картой. Меня заинтересовала одна деталь: крохотный значок, затесавшийся в ряби тесно нанесенных на бумагу кривых линий. Линии обозначают рельеф глубокого каньона, лежащего между городками Капан и Сисиан. Первый вчера успешно обошли слева, до второго с носилками предстояло топать не менее трех суток. А махонький крестик, как правило, обозначавший церковь или храм, находился в аккурат посередине – всего в шестнадцати километрах от разбитого лагеря. За ночь худо-бедно отдохнули – почему бы не попробовать добраться к следующей ночи?
«Так и сделаем, – сворачиваю и прячу карту в рюкзак. – Проверим, что за культовое сооружение стоит в каньоне. Даже если на его месте столетние развалины – не беда, все одно идти в том направлении. Авось набредем на глухую деревеньку по дороге».