Они смотрели друг другу в глаза и общались. Сейчас они были стариками, давно разменявшими вторую сотню лет. Мишель с трудом вспоминал, как говорить по-английски, она справлялась с меньшим трудом – ведь ему к тому же приходилось вновь привыкать к ее резкому акценту. Как выяснилось, она тоже побывала на Марсе – провела там шесть лет, во время сильнейших волнений 2060-х. Пожав плечами, она вспомнила то время:
– Трудно было этому радоваться, когда вокруг происходило столько дурного.
С колотящимся сердцем Мишель предложил вместе поужинать.
– Да, хорошо, – ответила Майя.
Ход конференции теперь изменился. Мишель разглядывал присутствующих: большинство были гораздо моложе их с Майей, эти люди жаждали отправиться в космос, на Марс, на спутники Юпитера – куда угодно, лишь бы не оставаться на Земле. Мишель четко видел в них этот эскапизм, но старался не обращать на него внимания, смотреть по-своему, как-нибудь сглаживать свои высказывания, чтобы отвечать их желаниям. Ведь разве можно было жить без желаний? Марс для них был не местом и даже не пунктом назначения – но линзой, через которую они смотрели на свои жизни. Учитывая все это, он не стал выражать свое обычное пренебрежительное отношение, которому теперь в любом случае было уже за сотню лет и которое едва ли выглядело уместным теперь. Мир разваливался на части, и Марс помогал людям видеть это. Да, наверное, он был убежищем – и вместе с тем линзой. Мишель мог помочь, если бы постарался, может быть, заострить ее фокус. Или указать на определенные вещи.
Он сосредоточился и старался говорить продуманно. Майя, как оказалось, выступала в тот же день на той же сцене. Они представляли ветеранов Марса, рассказывали о пережитом и о том, что, по их мнению, предстояло предпринять в дальнейшем. Майя, вспоминая былое, говорила, что они ходили по острию ножа. Рассказывала, как обстановка на Марсе пришла в нынешнее состояние, заявила, что самое важное для общества сейчас – создание стабильной, постоянной культуры.
Кто-то из слушателей спросил, считают ли они в данный момент, спустя время, что нужно было все-таки воплотить российско-американский план, отправив сотню постоянных колонистов?
Майя отодвинулась от микрофона и посмотрела на Мишеля. Отвечать явно надлежало ему.
Он наклонился к микрофону.
– В любой ситуации может произойти что угодно, – ответил он, глубоко задумавшись. – Колония на Марсе в 2020-х могла стать… тем, на что мы все надеялись. Но…
Он покачал головой, не зная, что сказать дальше. «Но я пал духом. Забылся от любви. Потерял всю надежду».
– Но шансы на это были малы. Условия были слишком тяжелыми, чтобы выдерживать их длительное время. Сотня была обречена на…
– Обречена на свободу, – произнесла Майя в свой микрофон.
Мишель посмотрел на нее пораженно, чувствуя, как в нем растет отчаяние.
– Да, свободу, но в коробке. Свободу взаперти. На голом камне без атмосферы. Физически это было слишком тяжело. Жизнь в коробке – все равно что жизнь в тюрьме, даже если мы создали ее сами. Нет, мы бы сошли с ума. Многие, кто туда отправляется, возвращаются травмированными на всю жизнь. С симптомами посттравматического стресса.
– Но вы сказали, что может произойти что угодно, – возразил кто-то из зала.
– Да, это так. Колония могла и развиться. Но кто теперь знает? На этот вопрос нам никогда не ответит. В то далекое время я посмотрел на происходящее и сказал, что у этого проекта много проблем. Сейчас нам следует взглянуть на ситуацию нынешнюю. Мы постепенно, шаг за шагом переселились на Марс, взяв с собой то, что нам нужно. Сейчас там есть вся инфраструктура, которая может сделать его лучшим местом для жизни. Может быть, сейчас как раз настало время, чтобы заселяться туда насовсем.
К счастью, эту тему подхватили другие, и Мишелю не пришлось отвечать на дальнейшие расспросы.
Кроме того вечера, когда Майя пристально посмотрела на него за ужином. В этот момент он вспомнил, как они сидели на сцене.
– Я не знал, что сказать, – признался Мишель.
– Это в прошлом, – снисходительно проговорила Майя. Она отмахнулась от всего прошлого лишь одним движением руки. У Мишеля камень свалился с души: она не держала на него зла.
И они чудесно провели вечер.
А на следующий день они гуляли по пляжам Ниццы, тем, которые Мишель помнил из своего детства, и на одном из них Майя разделась до нижнего белья и вбежала в Средиземное море – пожилая женщина с превосходной осанкой, стройными плечами и длинными ногами. Все это дала им наука – дополнительные здоровые годы, когда они по всем статьям давно должны были быть мертвы. Они должны были умереть десятилетия назад, но они были здесь, на солнце, ловили волны, бодрые и энергичные, даже не ощущающие тяжести лет. По крайней мере, физически. И выходя из прибоя, влажная и скользкая, как дельфин, Майя запрокинула голову и громко рассмеялась. Загорелые девушки, лежавшие на песке, казались по сравнению с ней пятилетними детьми.
Вечером того же дня они покинули конференцию, и Мишель повез их в знакомый ему ресторан в Марселе, откуда открывался вид на промышленную гавань. Там они прекрасно посидели. А вернувшись поздно в гостиницу, где проходила конференция, Майя взяла его за руку и повела в свой номер, где они стали целоваться, как двадцатилетние, их кровь запылала огнем, и они упали на кровать.
Мишель проснулся перед рассветом и заглянул в лицо своей любимой. Во сне даже старая карга показалась бы нежной девочкой. Майя была красива. И красоту эту ей придавал ее характер – и ум, решимость, способность глубоко чувствовать, любить. Красоту ей придавала храбрость, вот в чем была суть. Поэтому годы лишь сделали ее еще красивее.
Он почувствовал себя счастливым – он понял суть, осознал ее в этот серый рассветный час. Но еще бо́льшую радость ему доставляло чувство облегчения, причину которого он не мог точно определить. Наблюдая, как она дышит, он задумался. Раз она очутилась с ним в одной постели – и занималась с ним любовью, страстно и с большим рвением, – значит, не держала на него зла за то, что он рекомендовал ей тогда, много лет назад, отказаться от марсианского проекта. Ведь так? Тогда она хотела лететь, и он знал об этом. Значит… значит, она его простила. «Это в прошлом», – бросила она, отмахнувшись. Ей было важно только настоящее – то, что происходит сейчас.
Когда она проснулась, они спустились завтракать, и Мишеля преследовало странное ощущение, будто он двигается в условиях марсианского g. Тело казалось легким и практически отрывалось от пола. Он словно парил в небе! Он не сдержал смеха, когда это почувствовал. И вдруг понял, что запомнит этот момент на всю оставшуюся жизнь, что бы ни случилось – даже если он проживет еще тысячу лет. «Пусть это станет последней твоей мыслью, когда будешь умирать, – сказал он себе, – и даже тогда ты будешь счастлив, что пережил однажды такой момент. И даже более чем!»
После завтрака они снова уехали с конференции. Мишель увез ее, чтобы показать свой Прованс. Он показал ей Ним, Оранж, Монпелье и Вильфранш-сюр-Мер, свой старый пляж, где они еще раз искупались. Он показал ей Пон-дю-Гар [25], где римляне оставили свое лучшее творение.
– Надя бы это оценила, – сказала Майя.
Затем он привез ее в Ле-Бо, горную деревню с открывающимся видом на Камарг и Средиземноморье, где по вершинам были разбросаны древние жилища монахов, решивших уйти от всего остального мира вместе с его сарацинами. После обеда они посидели в уличном кафе в Авиньоне под платанами, вниз от Папского дворца, и Мишель пил ликер из черной смородины и смотрел, как она сидит, расслабившись, как кошка.
– Какая красота! – сказала она. – Мне нравится.
Тогда он вновь ощутил марсианское g, и она рассмеялась, увидев дурацкую ухмылку на его лице.
Но на следующий день конференция должна была завершиться. А ночью, когда они закончили заниматься любовью и лежали, прижавшись к друг другу, потные и разгоряченные, он вдруг спросил:
– Побудешь еще?
– Ой, нет, – ответила она. – Нужно возвращаться.
Она резко поднялась и вышла в ванную. А вернувшись, увидела выражение его лица и тут же заверила:
– Но я вернусь! Вернусь и приеду к тебе.
– Правда?
– Конечно. А ты думаешь – нет? За кого ты меня принимаешь? Думаешь, мне самой не хочется сюда вернуться?
– Нет, не думаю.
– Думал, я всегда так делаю?
– Нет.
– Надеюсь, что нет.
Она вернулась в кровать и снова посмотрела на него.
– Я не из тех, кто отступает, когда ставки слишком высоки.
– Я тоже.
– Кроме того раза в Антарктиде, да? Мы могли отправиться туда вместе сто лет назад, у нас был бы собственный мир, где мы стали бы жить. – Она ткнула его пальцем. – Да?
– Ах…
– Но ты сказал «нет». – Она ринулась в атаку. На самом деле она ничего не забыла. – Ты мог сказать «да», и мы полетели бы вместе сто лет назад, в 2026-м. Так или иначе бы мы с тобой сошлись. Мы могли быть вместе лет шестьдесят-семьдесят, кто знает?
– Ой, да ладно тебе, – отозвался он.
– Могли! Ты мне нравился, я нравилась тебе. Мы чувствовали это даже в Антарктиде. Но ты сказал «нет». Тебе не хватило духу.
Он покачал головой.
– Ничего такого бы не было.
– Ты этого не знаешь! Могло произойти что угодно, ты сам это сказал на сцене. Ты признал это на глазах у всех.
Он почувствовал, будто его тело потяжелело и врезалось в кровать.
– Да, – согласился он. – Могло произойти что угодно.
Он вынужден был сейчас это признать – нагой, лежа рядом с ней.
– Это правда. И я сказал «нет». Я испугался. Прости.
Она со строгим видом кивнула.
Он перекатился на спину и уставился в потолок, не в силах встретить ее взгляд. Потолок гостиничного номера. Его тело становилось все тяжелее и тяжелее. Ему приходилось прилагать усилия, чтобы выплыть обратно на поверхность.
– Но… – начал он и, вздохнув, посмотрел на нее. – Сейчас – это сейчас. И… и вот мы здесь, верно?