К группе присоединяется высокая стройная женщина с жесткими щеками и светло-карими глазами. Стефан сразу же ее представляет:
– Роджер, знакомься, это руководитель нашей экспедиции, Айлин Мандей.
– Мы уже знакомы, – говорит она, пожимая ему руку. Опустив глаза, она смущенно улыбается. – Давным-давно познакомились, когда ты был гидом по каньонам.
Имя, голос… в его сознании всколыхнулись воспоминания, перед глазами пронеслись картинки, и в загадочной памяти Роджера всплыл поход – когда-то он водил группы по каналам на север – и роман, о да, с длинноногой девицей. Айлин Мандей, да – и сейчас она стояла перед ним. Какое-то время они были в отношениях, вспомнил он. Она была студенткой из Берроуза, городской девушкой, а он слонялся по горам. Долго их отношения не продлилось. И с тех пор прошло больше двухсот лет! Сейчас в нем вспыхнула искра надежды.
– Ты помнишь? – спрашивает он.
– Боюсь, что нет. – У нее появляются морщинки, когда она щурит глаза и вновь смущенно улыбается. – Но когда Стефан сказал мне, что ты пойдешь с нами… ну… говорят, у тебя же идеальная память, вот я и решила проверить. Может, это и значит, что я что-то помнила. Потому что я просматривала свои старые дневники и находила там упоминания о тебе. Я начала их писать, когда мне было уже за восемьдесят, поэтому о тебе там мало что разберешь. Но я знаю, что мы знакомы, пусть даже я этого не помню.
Она поднимает глаза и пожимает плечами.
С Роджером такое случалось далеко не впервые. Его способность «вспомнить все» (на самом деле, конечно, не так уж и все) охватывала бо́льшую часть его трехсотлетней жизни, и он постоянно встречал и вспоминал людей, которые уже успели забыть его. Большинство находили это занимательным, некоторых это слегка пугало, но потрескавшиеся от солнца щеки Айлин покраснели: она будто бы смутилась и в то же время нашла ситуацию немного забавной.
– Тебе придется все мне рассказать, – говорит она, улыбаясь.
Роджер не в том настроении, чтобы кого-то веселить.
– Нам было лет по двадцать пять.
Она присвистывает.
– Да ты и правда все помнишь.
Роджер трясет головой, его охватывает холодок, и волнение от нахлынувших воспоминаний вмиг рассеивается. Это был очень долгий путь.
– А мы с тобой… – пытается прояснить она.
– Были друзьями, – продолжает Роджер, выделяя последнее слово так, что она остается озадаченной. Забывчивость других людей вводит его в уныние, а собственная необычная способность делает его каким-то чудаком, голосом из другого времени. Наверное, его борьба за сохранение природы восходит корнями как раз к тому, что он сохраняет прошлое. Что он все еще помнит, какой была планета в начале. И когда ему становится тоскливо, он винит забывчивость своего поколения и недостаток бдительности у людей. При этом сам он часто – точно как сейчас – чувствует себя одиноким.
Айлин наклоняет голову набок, пытаясь понять, что он имел в виду.
– Давай, мистер Всепомнящий! – кричит ему Стефан. – Идем есть! Я умираю от голода и вообще уже тут замерз.
– Будет еще холоднее, – говорит Роджер. Он улыбается Айлин, пожимает плечами, как бы извиняясь, и следует за Стефаном.
В ярком свете лампы самого большого шатра сияют лица людей, болтающих друг с другом. Роджер прихлебывает из миски горячую тушенку. Ему быстро представляют остальных. Стефан, Ганс и Айлин ему уже знакомы, как и доктор Френсис Фицхью. Ведущие альпинисты их отряда – это Дугал Берк и Мари Уилланс, главные звезды школы скалолазания Новой Шотландии, – и о них Роджер наслышан. Они в своем углу окружены четырьмя более молодыми коллегами Айлин – гидами, нанятыми Стефаном, чтобы носить вещи.
– Мы – шерпы [27], – радостно заявляет Роджеру Иван Виванов и представляет Джинджер, Шейлу и Ханну.
Молодые гиды, похоже, не слишком расстроены тем, что исполняют в экспедиции лишь вспомогательную роль: в группе с таким количеством людей скалолазания хватит на всех. Последний участник – Артур Стернбах, американский альпинист, приехавший погостить у Ганса Бете. Когда всех представили, они принимаются слоняться по помещению, будто посетители коктейльной вечеринки. Роджер продолжает есть тушенку и уже жалеет, что присоединился к экспедиции. Он слегка подзабыл, насколько плотное общение обычно бывает в групповых походах, – слишком много лет провел в одиночных скитаниях по горным долинам к северу от Берроуза. Вот что ему сейчас нужно, понимает он, – бесконечное восхождение на гору в одиночку, вверх, вверх и прочь от этого мира.
Стефан расспрашивает Айлин о подъеме, и та осторожно включает Роджера в число своих слушателей.
– Сначала пойдем по Большому оврагу, это стандартный маршрут для первого километра стены. Потом, когда слева начнется хребет Нансена, мы уйдем вправо. Дугал и Мари видели путь по аэроснимкам и думают, его стоит опробовать. Это будет для всех в новинку. Так что бо́льшую часть пути мы пройдем по новому маршруту. И еще мы станем самой малочисленной группой, которая когда-либо взбиралась тут в районе Южного Выступа.
– Да ладно тебе! – восклицает Артур Стернбах.
Айлин улыбается.
– И благодаря этому мы будем нести минимально возможный объем кислорода, который используем на последних нескольких километрах.
– А когда поднимемся? – спрашивает Роджер.
– Наверху есть склад – там мы поменяем снаряжение и отправимся к краю кальдеры. Дальше будет уже легко.
– Не понимаю, зачем нам вообще идти дальше, – вмешивается Мари.
– Это самый простой способ спуститься потом. К тому же некоторые из нас хотят увидеть вершину Олимпа, – мягко объясняет Айлин.
– Да это же просто большой холм, – говорит Мари.
Позднее Роджер выходит из шатра – с ним Артур, Ганс, Дугал и Мари. Все собираются провести последнюю ночь в комфортных условиях своих машин. Роджер следует за остальными, на ходу глядя на уступ. Небо над ним еще залито сумеречным багрянцем. По громадной стене тянется черная линия Большого оврага – глубокой вертикальной трещины, едва различимой в темноте. Зато выше – ровная скала. Деревья шелестят листьями на ветру, темная поляна кажется девственной.
– Поверить не могу, какая она высокая! – восклицает Артур уже в третий раз и громко смеется. – Невероятно!
– Отсюда вершина поднимается над реальным горизонтом, и угол – чуть больше семидесяти градусов, – говорит Ганс.
– Да ладно тебе! Поверить не могу! – И Артур заливается безудержным смехом.
Следующие за Гансом и его другом марсиане наблюдают за ними со сдержанным изумлением. Артур значительно ниже остальных и внезапно кажется Роджеру ребенком, взломавшим бар и пойманным на этом. Роджер задерживается, позволяя остальным уйти вперед.
Большой шатер светится, будто желтеющая в темноте тусклая лампа. Стена утеса все такая же черная и неподвижная. Из леса доносится странное подвывание, похожее на пение йодлем, – без сомнения, какой-то мутировавший род волков. Роджер трясет головой. Когда-то давным-давно любой пейзаж мог его взбодрить – он был влюблен в эту планету. Сейчас же гигантская скала будто бы нависает над ним, как его жизнь, его прошлое, загораживая все небо и не позволяя идти вперед. Уныние становится настолько сильным, что ему хочется сесть на поляну, закрыть лицо руками – но тогда кто-нибудь обязательно выйдет из своего шатра. И снова этот скорбный вой – словно сама планета кричит: «Марса нет! Марса нет! У-у-у-у-у-у!» Лишенный родного дома, старик уходит спать в машину.
Но определенную часть ночи, как всегда, отнимает бессонница. Роджер лежит на узкой кровати, совершенно расслабленный, – лишь сознание беспомощно перескакивает с одного эпизода его жизни на другой. Бессонница, память – некоторые врачи говорили ему, что эти две его особенности как-то связаны между собой. Часы бессонницы и полусна у него, конечно, становятся настоящей игровой площадкой для воспоминаний. При этом неважно, каким образом он пытается заполнить промежуток между тем, как ложится, и тем, как засыпает, – например, читает ли до изнеможения или царапает какие-нибудь заметки, – беспощадная память попользуется своим временем вдоволь.
В эту ночь он вспоминает все ночи, что провел в Берроузе. Всех противников, все компромиссы. Председатель приказывает ему построить дамбу и затопить каньон Копрат, слегка улыбаясь и взмахивая рукой, – и в этот момент в нем чувствуется некий скрытый садизм. А потом тем же вечером, несколько лет назад, после распоряжений председателя – открытая неприязнь Ноевой: «Красным конец, Клейборн. Ты не должен занимать свой пост – теперь, когда твоя партия умерла». Глядя на указ о строительстве дамбы и вспоминая, каким был Копрат еще в прошлом столетии, когда он его исследовал, Роджер осознал, что девяносто процентов того, что он делал на своей должности, было нацелено на то, чтобы сохранить свою должность и иметь возможность делать хоть что-нибудь. Только так можно было работать в правительстве. Или же процент был выше? Что он реально сделал для сохранения планеты? Конечно, исполнение указа застопорилось еще до того, как начали строительство: некоторые проекты откладывались, и Роджер занимался лишь тем, что сопротивлялся действиям остальных. Правда, без особого успеха. Можно было даже сказать, что отвергать председателя и поддерживающих его министров было не более чем еще одним жестом, еще одним поражением.
Он вспоминает свой первый день в правительстве. Утро на полярных равнинах. День в парке Берроуза. Спор с Ноевой в зале заседаний. И так далее, еще целый час, а то и больше – сцена за сценой, пока воспоминания не становятся обрывочными и похожими на сон, пока они не сплетаются неким сюрреалистичным образом и не выходят за рамки воспоминаний, перетекая в сновидения.
У каждого существует своя территория души, и он оказывается на ней.
Рассвет на Марсе. В сливовом небе виден ромб из четырех рассветных зеркал, вращающихся по орбите и направляющих на поверхность дополнительный дневной свет. Стаи черных клушиц сонно трещат, хлопая крыльями или паря над склоном осыпания, готовые начать новый день охоты. Белогрудые голуби воркуют на березовых ветвях в своей рощице. Выше по склону слышен стук камней: три барана Далла