одъем. Стены могут становиться козырьками, каналы – щелями, пусть щели и тянутся обычно по пути наименьшего сопротивления и редко напоминают своим видом выточенные водой пути.
Страхуя Френсис при спуске по одному трудному питчу (отсюда становится яснее, почему подъем показался им таким изнурительным), Роджер осматривается вокруг, хотя и видно ему немного: только темно-серые стены Оврага, вверху и внизу, и крутые стенки вала слева от Оврага. И больше ничего. Любопытная двойственность – из-за того, что рельеф практически вертикален, Роджер не видит этого в той же мере, как видит обычно на горизонтальных склонах. Но с другой стороны (например, если присмотреться к породе скалы, чтобы понять, выдержит ли бугорок вес его тела) он видит намного четче, чем когда-либо видел бы в безопасном мире плоских поверхностей. И эта острота зрения – то, что бывает особенно ценным для скалолаза.
На следующий день Роджер и Айлин оказываются вместе – им предстоит подняться по Оврагу с очередным багажом веревок. Рядом с ним пролетает камень размером с человека и затем, ударяясь, раскалывается на более мелкие. Роджер останавливается, чтобы проследить, как он исчезает внизу. Шлемы, которые на них надеты, никак не защищают от камней такой величины.
– Надеюсь, за нами еще никто не идет, – говорит Роджер.
– Не должны.
– Сдается мне, выбраться из этого Оврага было не такой уж плохой идеей, а?
– Вдоль стены камней падает не меньше. В прошлом году Мари проводила там группу, и камень упал на веревочную переправу и порвал ее. Клиент, в это время переходивший по ней, погиб.
– Ну и дела.
– Падающие камни – это зло. Ненавижу их.
Она говорит на удивление эмоционально – может быть, под ее руководством произошло что-то подобное? Роджер с любопытством смотрит на нее. Странно быть горным гидом и не переносить таких опасностей.
Впрочем, падающие камни – опасность, которую нельзя предвидеть.
Она поднимает глаза – в них отражается смятение.
– Ну, сам понимаешь.
– К такому не приготовишься, – кивает он.
– Именно. Хотя кое-какие меры принять можно. Пусть они и не особо эффективны.
Лагерь ведущих исчез без следа, а по левой стене Оврага вытянулась новая веревка. Она проходит через выемку в нависающем выступе и скрывается из виду. Они устраивают привал, чтобы поесть и попить, а затем продолжают подъем. Следующий питч выдается особенно сложным: даже с веревкой пройти его оказывается непросто. Они вклиниваются в канавку между колонной льда и левой стеной и кое-как пробираются кверху.
– Интересно, сколько еще осталось, – говорит Роджер, жалея, что на ботинках у них нет кошек. Айлин, идущая над ним, не отвечает около минуты, а затем вдруг говорит:
– Еще триста метров.
Роджер издает театральный стон – точно клиент, выражающий недовольство своему гиду.
Но на самом деле ему нравится следовать за Айлин по этому трудному питчу. Она все делает в быстром ритме, как и Дугал, но хватки выбирает по-своему – и ближе к тем, что выбрал бы сам Роджер. Ее спокойный тон, плавные подтягивания вдоль скалы, правильные пропорции длинных ног, тянущихся к опорам, говорят об одном: она прекрасная альпинистка. И на Роджера время от времени обрушиваются воспоминания из прошлого.
В трехстах метрах над собой они видят ведущих – те уже выбрались из Оврага и сидят на плоском уступе, примерно в гектар площадью, – на этот раз по левой стороне. С этой позиции над ними просматривается часть стены справа от Оврага.
– Хорошее место для лагеря, – замечает Айлин.
Мари, Дугал, Ханна и Джинджер сидят и отдыхают, не поставив даже свои шатры.
– Похоже, у вас был тяжелый день.
– И бодрящий, – поднимает брови Дугал.
Айлин осматривает их.
– Думаю, уместно будет использовать немного кислорода.
Ведущая группа принимается возражать.
– Знаю-знаю. Немного. Как аперитив.
– От этого только сильнее захочется еще, – говорит Мари.
– Может, и захочется. Только расходовать много, пока мы тут внизу, все равно не можем.
В середине дня они связываются по радио с теми, кто еще остается в нижних лагерях. Айлин говорит, что надо собирать шатры в Первом лагере.
– Несите их и поднимайте лебедкой. Нам лебедка может понадобиться между этими двумя лагерями.
Последняя фраза вызывает всеобщее одобрение. Затем солнце скрывается за утесом, и у них вырываются стоны. Ведущие встают и продолжают заниматься шатрами. Воздух начинает быстро охлаждаться.
Роджер и Айлин в сумерках спускаются ко Второму лагерю, чтобы забрать снаряжение, – того, что есть у ведущей группы в Третьем лагере, не хватает. Спуск дается мышцам легче, чем подъем, но требует равной сосредоточенности. Ко времени, когда они добираются до Второго лагеря, Роджер сильно устает, и прохладная, лишенная солнечного света стена вновь ввергает его в уныние. Вверх-вниз, вверх-вниз.
Вечером, на закате, во время разговора по радио между Айлин и Мари разгорается спор, когда Айлин приказывает ведущим спуститься и немного поработать носильщиками.
– Слушай, Мари, кроме вас, еще никто ни одного питча не проложил, верно? А мы пришли сюда не за тем, чтобы таскать за вами вещи, понятно?
Судя по голосу, Айлин раздражена не на шутку.
Мари настаивает, что первая команда хорошо справляется и еще не устала.
– Дело не в этом. Завтра спускайтесь в Первый лагерь и заканчивайте там с вещами. Нижняя команда пойдет вверх и перевезет Второй лагерь к Третьему, а те, кто сейчас во Втором, сделают ходку к Третьему и попробуют пойти ведущими. Вот как должно быть, Мари.
За радиопомехами слышно, как Дугал говорит что-то Мари. Наконец Мари соглашается:
– Да, мы все равно будем нужнее, когда начнется более сложный подъем. Но сильно замедляться мы не можем.
После этого разговора Роджер выходит из шатра и садится на выступ, чтобы понаблюдать за сумерками. Далеко на востоке поверхность еще освещена, но постепенно затемняется, окрашиваясь тускло-сиреневым под чернильным небом. Зеркальный сумрак. Сверху то тут, то там искрятся звезды. Воздух прохладный, но ветра нет, и он слышит, как Ганс и Френсис в своем шатре спорят о ледниковой шлифовке. Френсис, ареолог в некоторой степени, явно не согласна с Гансом в вопросе происхождения уступа и во время подъема занимается в том числе поиском каких-либо свидетельств в самой породе.
Айлин подсаживается к Роджеру.
– Не возражаешь?
– Нет.
Она молчит, и он осознает, что она, может быть, расстроена.
– Мне жаль, что с Мари так трудно поладить, – говорит он.
Она отмахивается рукой.
– Она всегда такая. Это ничего не значит. Она просто хочет подниматься, и все. – Айлин усмехается. – У нас такое случается в каждой совместной экспедиции, но она все равно мне нравится.
– Хм. – Роджер поднимает брови. – Никогда бы не подумал.
Она не отвечает. Они еще какое-то время просто сидят рядом. Мысли Роджера возвращаются к прошлому, и его вновь охватывает уныние.
– Ты будто… обеспокоен чем-то, – замечает Айлин.
– Э-э, – протягивает Роджер, – наверное, всем. – И морщится от такого признания. Но она словно пытается понять.
– Так ты, значит, боролся со всем терраформированием сразу? – спрашивает она.
– Да, практически. Сначала возглавлял группу лоббистов. Ты тоже, наверное, в ней состоишь – «Исследователи марсианской природы».
– Я плачу взносы.
– Потом в Красном правительстве. И в Министерстве внутренних дел – после того, как Зеленые пришли к власти. Но из всего этого ничего не вышло.
– Так почему же?
– Потому что… – Он вздыхает, делает паузу и начинает снова: – Потому что мне планета нравилась такой, какой была, когда мы на нее попали. Раньше она многим такой нравилась. Она была так красива… и даже более того. Она была головокружительна! Размеры, формы – вся планета эволюционировала, сам ее рельеф, целых пять миллиардов лет, и следы всех этих лет до сих пор оставались на поверхности, их можно было увидеть и прочитать, если знать, как. Это было настоящее чудо.
– Величественное – не всегда красивое.
– Верно. Оно превосходило красоту, честное слово. Однажды я вышел к полярным дюнам, понимаешь… – Но дальше он не знал, как об этом рассказать. – И мне показалось, что у нас ведь уже есть Земля, понимаешь? Что здесь нам еще одна не нужна. А все, что делали они, это разрушали ту планету, на которую пришли. И уничтожили ее! А сейчас у нас… да что там. Что-то наподобие парка. Лаборатория для испытания новых растений и животных. И все, что я так сильно любил в те годы, теперь исчезло. Теперь этого больше не увидишь.
В темноте он видит, как она кивает.
– И дело всей твоей жизни…
– Потеряно! – Он не может скрыть отчаяния в голосе. И вдруг он больше не хочет сдерживаться, хочет дать ей понять его чувства. Он смотрит на нее. – Двести лет жизни полностью потеряны! Я хочу сказать, с таким же успехом я мог бы… – Но он не знает, что придумать.
Долгая пауза.
– Ты хотя бы помнишь, – тихо произносит она.
– И что в этом хорошего? Уж лучше бы забыть, честное слово.
– О, ты же не знаешь, каково это.
– А, прошлое. Проклятое прошлое. Не такое уж оно прекрасное. Просто мертвое.
Она качает головой.
– Наше прошлое никогда не умирает. Ты читал Сартра?
– Нет.
– Жаль. Он мог бы здорово помочь тем, кто там долго живет. Например, он предполагает, что есть два способа смотреть в прошлое. Можно думать о нем как о чем-то мертвом и зафиксированном навечно, как если бы оно было частью тебя, но ты никогда не можешь изменить ни его само, ни то, что оно означает. В этом случае твое прошлое ограничено и даже может влиять на то, кто ты есть. Но Сартр не соглашается с таким способом. Он говорит, что прошлое непрерывно меняется в силу того, что мы совершаем в настоящем. Значение прошлого переменно, как наша свобода в настоящем, потому что каждое наше новое действие может перевернуть все с ног на голову!