Каждую ночь Айлин разрабатывает планы на следующий день, пересматривая их в зависимости от погодных условий и состояния членов группы. Семеро человек изо дня в день меняются ролями и местами, поэтому схемы у нее выходят запутанными. Айлин записывает их в свой блокнот и проговаривает по радио перед закатом, но почти каждый раз, получая какие-либо сведения из верхних лагерей, меняет график и отдает новые распоряжения. Этот ее метод выглядит беспорядочным. Мари называет ее Безумным мессией и смеется над ее бесконечными корректировками, но подчиняется ее схемам – и они работают.
Каждую ночь они проводят, разделившись на два-три лагеря, и все, что им нужно, это пережить ночь и забраться чуть выше на следующий день. Каждый день они делают рывок вверх, разбирают нижний лагерь и находят место, чтобы разбить новый. Ветер не стихает. Им тяжело. Они сбиваются со счета лагерей и называют их просто: верхний, средний и нижний.
Три четверти всей работы, конечно, занимает перенос вещей. Роджер начинает чувствовать, что выдерживает тяготы непогоды и большой высоты лучше, чем большинство остальных. Например, может нести груз быстрее. И даже при том, что к концу большинства дней он оказывается в состоянии, когда каждый шаг вверх равносилен агонии, наутро Роджер обнаруживает, что у него есть силы взять еще больший груз. Его кишечник приходит в свое нормальное состояние, и это большое облегчение – даже большая физическая радость. Возможно, его выздоровление связано с увеличением высоты, а возможно, высота просто еще не начала на него воздействовать. Как известно, она влияет на всех по-разному, и это не связано с физическими данными людей – на самом деле, пока не совсем понятно, с чем это связано.
Так Роджер становится главным носильщиком; Дугал называет его Роджером-шерпой, а Артур – Тенцингом [35]. Основная задача теперь – выполнять бесчисленное множество необходимых действий с максимально возможной эффективностью, не допуская обморожений, чрезмерного дискомфорта, голода, жажды и истощения. Он напевает себе что-то под нос. Его любимое – восьминотный мотив, повторяемый басами в конце первой части Девятой симфонии Бетховена: шесть нот внизу, две вверху, и так снова и снова. И каждый вечер, когда он лежит в спальном мешке согревшийся и сытый, это маленькая победа.
Однажды ночью он просыпается. Вокруг тихо и темно, но сон вмиг снимает как рукой, сердце колотится. Сбитый с толку, он думает, что ему, должно быть, приснился Спасительный выступ. Но затем он снова обращает внимание на тишину и понимает, что у него в баллоне закончился кислород. Такое случается примерно раз в неделю. Он снимает с него регулятор, нащупывает в темноте другой и подключается к нему. Следующим утром, когда он рассказывает об этом Артуру, тот смеется.
– У меня так же было пару ночей назад. Не думаю, что можно просто так спать с пустым баллоном. Ты же сразу весь проснулся, да?
Нагруженный вещами Роджер проходит по твердому поясу скалы такой питч, что в итоге вынужден дышать в маску с присвистом: овраги исчезли, вверху почти вертикальная черная поверхность, нарушаемая лишь одной трещиной от молнии, – там сейчас и протянуты перила с лямками, так что получается что-то вроде веревочной лестницы. Повезло, что не ему выпало ее прокладывать.
– Опять, наверное, Дугал постарался.
На следующий день он и Артур оказываются в ведущих и продолжают идти через этот пояс. Вести – совсем не то, что носить вещи. Однообразная, почти бездумная работа носильщика вдруг сменяется занятием, требующим предельной сосредоточенности и внимательности. Артур прокладывает первый питч и завершает его, захлебываясь от восторга. Лишь кислородная маска не позволяет ему завести с Роджером долгую беседу, когда тот берется прокладывать следующий. Роджер сам выходит вперед, ищет лучший путь. Прелесть ведения возвращается, и он ощущает удовлетворение, когда справляется со своей задачей. Полностью забыв о заботах носильщиков, он срабатывается с Артуром – который оказывается техничным и выносливым скалолазом. Этот день выходит лучшим с начала бури: они прокладывают пятьсот метров перил – весь свой запас. Затем быстро спускаются в лагерь и обнаруживают, что Айлин и Мари все еще там – собирают еду на будущее.
– Боже, да мы просто отличная команда! – кричит Артур, когда они рассказывают, как прошел день. – Айлин, тебе стоит почаще ставить нас вместе. Ты согласен, Роджер?
Роджер с усмешкой кивает Айлин.
– Было весело.
Мари и Айлин уходят в нижний лагерь, и Артур с Роджером готовят большую кружку тушенки. Они рассказывают друг другу истории о былых восхождениях, и каждая заканчивается словами: «Но по сравнению с сегодняшним – это ничто!»
Снова начинается сильный снегопад, и они оказываются запертыми в своих шатрах. Теперь все, что они могут сделать, это перенести припасы в верхний лагерь.
– Чертовски противно! – жалуется Мари, будто не в силах поверить, насколько все плохо.
После одного из таких неприятных дней Стефан и Артур оказываются в верхнем лагере, Айлин и Роджер – среднем, а Ганс, Мари, и Дугал с припасами сидят в нижнем. Буря лупит по шатру Роджера и Айлин так жестоко, что они уже подумывают навалить на него побольше камней, чтобы прижать к поверхности. Вдруг шипит радио – Айлин поднимает приемник.
– Айлин, это Артур. Боюсь, Стефан слишком перенапрягся.
Айлин опасливо хмурит лоб, вполголоса ругается. Стефан за последние два дня поднялся наверх из нижнего лагеря.
– У него сильная одышка, он отплевывает кровь. И говорит, как будто с ума сошел.
– Все хорошо! – кричит Стефан сквозь помехи. – Я в порядке!
– Заткнись! Ты не в порядке! Айлин, ты слышала? Я боюсь, что у него отек.
– Ясно, – отзывается Айлин. – Голова болит?
– Нет. Сейчас только легкие вроде бы. Заткнись! И я слышу, как у него грудь клокочет.
– Ага. Что с пульсом?
– Слабый и учащенный, да.
– Черт. – Айлин смотрит на Роджера. – Включи ему кислород на максимум.
– Уже. Только…
– Я знаю. Его нужно спускать.
– Я в порядке.
– Ага, – говорит Артур. – Нужно хотя бы в ваш лагерь, а может, и ниже.
– Черт! – выплескивает Айлин, когда радио отключается. – Я его загоняла.
Час спустя – вниз уже сообщили, весь лагерь на ушах – Роджер и Айлин снова выходят в бурю, в темноту – фонарики на шлемах показывают им лишь малую часть снегопада. Ждать до утра им нельзя: отек легких может быстро привести к летальному исходу, и лучшее лечение – спустить больного как можно ниже, чтобы вывести лишнюю воду. Даже небольшое снижение высоты может существенно помочь. И они вышли: Роджер двинулся первым – он сбивает лед с веревки, поднимается на жумаре и вслепую царапает кошками скалу, надеясь вцепиться ими в снег или лед. Но холод обжигает кожу. Они добираются до того питча поперек пустого пояса, который ранее произвел на Роджера впечатление, – подниматься здесь просто опасно. Он задумывается, как они пройдут его со Стефаном. Возможность подъема здесь дают только перила, но и от них толку все меньше, когда их, как и скалу, покрывает лед. На них обрушиваются порывы ветра, и Роджер внезапно начинает остро ощущать пропасть под собой. Свет фонариков позволяет видеть только кружащиеся снежинки. К обычному холоду примешивается еще и холодок, какой можно почувствовать только в момент страха.
Когда они достигают верхнего лагеря, Стефан находится в довольно неважном состоянии. Он больше не сопротивляется.
– Не знаю, как мы будем его спускать, – признается Артур взволнованно. – Я дал ему маленькую дозу морфия, чтобы периферийные вены начали расширяться.
– Хорошо. Нужно надеть на него обвязку и спустить.
– Легко сказать, да трудно сделать.
Стефан почти теряет сознание, кашляет и отхаркивается при каждом выдохе. При отеке легкие заполняются водой, и если процесс не обратить, он захлебнется. Даже закрепить его в петле – непростая задача. Затем опять наружу, где бушует ветер, и к перилам. Роджер спускается первым, Айлин и Артур опускают Стефана с лебедкой – и Роджер придерживает его, будто кучу выстиранного белья. Поставив его вертикально и убрав застывшую мокроту с его маски, Роджер ждет, пока спустятся остальные, и, когда они подходят, начинает двигаться дальше. Спуск кажется бесконечным, все промерзают до костей. Снег, ветер, скала, всепроникающий холод – и все, больше ничего не существует. После одного из таких проходов Роджеру не удается распутать узел на конце своей страховочной веревки, чтобы вернуть ее назад. Пятнадцать минут он возится с этим промерзшим узлом – тот напоминает влажный каменный крендель. Перерезать его тоже нечем. Какое-то время кажется, что они все замерзнут насмерть из-за этого узла. Наконец он снимает скалолазные перчатки и развязывает его голыми пальцами.
Когда они прибывают в нижний лагерь, Ганс и Дугал ждут их там с аптечкой. Стефана застегивают в спальном мешке, дают мочегонного и немного морфия. Отдых и снижение высоты должны привести его в себя, хотя сейчас он весь посинел и дышит с трудом – поэтому ничего нельзя утверждать наверняка. Он может умереть – человек, который способен прожить еще тысячу лет, – и вдруг все их предприятие кажется каким-то безумием. Он слабо кашляет под маской – та выставлена на максимум и издает бешеное шипение.
– Все должно быть хорошо, – объявляет Ганс. – Увидим через несколько часов.
Их семеро в двух прямоугольных шатрах.
– Мы пойдем дальше вверх, – говорит Айлин, глядя на Роджера. Он кивает.
И они поднимаются обратно. Снег кружит вокруг их фонариков, веет холодом ветер… Усталые, они продвигаются медленно. Роджер однажды соскальзывает: жумар не сцепляется с обледеневшей веревкой, и он пролетает три метра, где они внезапно находят хватку и проверяют его обвязку и крючок, что забит сверху. Упасть вниз! Укол страха открыл ему второе дыхание. Он твердо решает, что бо́льшая часть его трудностей существует только у него в голове. Да, сейчас темно и ветрено, но на самом деле единственная разница между этим и дневными подъемами последней недели – это холод и низкая видимость. Но фонарики на шлеме позволяют ему видеть – он будто находится в центре подвижной белой сферы и должен лишь взбираться по скале. Та покрыта слоем льда и уплотненного снега, и в местах, где лед прозрачный, он сверкает, будто стекло, а под ним – черная поверхность скалы. Кошки справляются здесь как надо: крепко впиваются в лед, и единственную трудность создает хрупкое черное стекло, которое откалывается крупными кусками. В ярком голубоватом свете различим даже черный лед, так что условия вполне терпимы. Настраивая себя расценивать это как обычный подъем, он решительно впивается левой ногой в одну из трещин, куда может вбить еще один крючок. С головокружительной легкостью одолевает небольшой бугор, тянется к крепкому выступу – и понимает, что подъем – это своеобразная игра, черед