– Не.
Последняя пролезла. Миссия выполнена.
На несколько мгновений он останавливается, пока пот сводит на нет эволюционное назначение его бровей и словно затекает даже в его душу.
– Пошли домой.
– Не.
Они выдвигаются обратно по дорожке. Солнце садится в конце улицы, облака на западе окрашиваются золотым, оранжевым, бронзовым, бордовым, оловянным и даже фисташковым. Вперед, друзья мои, вперед. Даже если потомки будут смеяться над глупой жизнью в коробках, которую мы ведем в конце двадцатого века; даже если мы заслуживаем того, чтобы над нами смеялись, а мы этого заслуживаем, – все равно у нас останутся мгновения свободы, которую мы предоставляем сами себе, когда бредем по дорожке навстречу закату с ребенком, лепечущим за спиной.
– Ой, мы же оставили дверь открытой!
Будто дзен-мастер, ребенок стучит ему по голове, и в этот момент он достигает просветления, или сатори [90]: планета кружится у него под ногами. Знак «открытая дверь» несет великий смысл. И картошка отправляется в духовку. От радости он чувствует себя легким-легким, настолько, что, кажется, парит в воздухе, – настолько, что если попробовать оценить это качество, если нанести его на шкалу человеческих чувств и взвесить (в земных килограммах), то стрелка замрет, показав ровно 3,141592653589793238462643383279502884197…