– Кто та девушка? – спросил Степанов.
– Какая девушка?
– Девушка, которая к тебе приходила. С Мишей Стендалем.
– Так ты у нее и спроси. Почему у меня? Не знаю я никакой девушки.
Малюжкин тоже был одержимым человеком. Он был одержим желанием сделать газету самой лучшей в области.
– Так, – сказал Степанов, стряхнул пепел с мятых брюк, с трудом стянул на обширном животе расстегнувшуюся пуговицу и, громко запев: «Оставь меня, персидская княжна…», ушел из кабинета главного редактора, убыстряя шаги, протопал по коридору и выскочил на улицу.
Малюжкин посмотрел ему вслед и обиделся до слез.
Милица со Стендалем доплелись до пивного ларька, у которого под разноцветными пляжными зонтиками стояли шаткие столики с голубым пластиковым верхом.
Миша отстоял в очереди, поставил на столик две кружки с шапками теплой пены. Он был разочарован в жизни и в идеалах.
– Что же, не оценили нас? – спросила Милица.
– Я совершил тактическую ошибку, – признал Стендаль, не зная еще, в чем она заключалась.
– Сначала я ему понравилась, – произнесла Милица.
Стендаль пил пиво, морщился.
– Придется прямо в Москву, – сказал он. – И Великий Гусляр останется никому не известным, заштатным городком. И они будут кусать себе локти. Пускай кусают.
– Немного он все-таки прославился, – напомнила Милица. – Я же здесь жила. – Она улыбалась. Она шутила, хотела развеселить Стендаля. – Все уладится.
– И никто не верит, – огорчился Стендаль. – Даже в милиции Удалову не поверили. А мне в газете. Что мы, проходимцы, что ли? Вот Грубин побежал опыты ставить, чтобы ничего не упустить. И вы тоже не только о себе думаете. Ведь правда?
– Ага, – подтвердила прекрасная Милица. – Смотрите, тот смешной дядька бежит.
По площади бежал, вертел головой мягкий, колышущийся мужчина, голый череп которого выглядывал из войлочного венца серых волос, как орлиное яйцо из гнезда. У мужчины были толстые актерские губы и нос римского императора времен упадка. Под мышкой он держал большой альбом.
Весь он, от нечищеных ботинок, за что его журил Малюжкин, до обсыпанного пеплом пиджака, являл собой сочетание неуверенности, робости и фантастической целеустремленности.
– Мой альбом несет, – определила Милица.
– Это Степан Степанов, – узнал Миша Стендаль. – Они спохватились. Они поняли и разыскивают нас. Сюда! – махал рукой Стендаль, призывая Степанова. – Сюда, Степан Степаныч!
Степанов протопал к столику. Очень обрадовался.
– А я вас ищу, – сказал он, придавливая к земле стул, – вернее, вашу спутницу. Я уж боялся, что не найду, что мне все почудилось.
– Вас Малюжкин все-таки прислал? – спросил утвердительным тоном Стендаль.
– Какой Малюжкин? Ни в коем случае. Он, знаете, резко возражал. Он не осознает. Девушка, откуда у вас этот альбом?
– Это мой альбом, – ответила Милица.
Степанов подвинул к себе кружку Стендаля, отхлебнул в волнении.
– А вы знаете, что в нем находится? – спросил Степанов, сощурив и без того маленькие глазки.
– Знаю, мне писали мои друзья и знакомые: Тютчев, Фет, Державин, Сикоморский, Пушкин и еще один из земской управы.
– Пушкин, говорите? – Степанов был строг и настойчив. – А вы его читали?
– Конечно. У вас, Мишенька, все в редакции такие чудаки?
– Если Степаныч не убедит главного, никто этого не сделает, – заметил Миша, в котором проснулась надежда.
– И не буду, – сказал Степанов. – А вы знаете, девушка, что это стихотворение нигде не публиковалось?
– А как же? – удивилась Милица. – Он же мне сам его написал. Сидел, кусая перо, лохматый такой, я даже смеялась. Я только друзьям показывала.
– Так, – проговорил Степанов, задыхаясь, допивая стендалевское пиво. – А если серьезно? Откуда у вас, девушка, этот альбом?
– Объясни ему, – попросила Милица. – Я больше не могу.
– Альбом – это только малая часть того, что мы пытались втолковать Малюжкину, – начал Стендаль, подвигая к себе кружку Милицы. – Дело не в альбоме.
– Не сходите с ума, – произнес Степанов, – дело именно в альбоме. Ничего не может быть важнее.
– Степан Степаныч, вы же знаете, как я вас уважаю. Никогда не шутил над вами. Послушайте и не перебивайте. Вы только, пожалуйста, дослушайте, а потом можете звонить, если не поверите, в сумасшедший дом или вызывать «скорую помощь».
Когда Стендаль закончил рассказ о чудесных превращениях, перед ним и Степановым стояла уже целая батарея пустых кружек. Их покупала и приносила Милица, которой скучно было слушать, которая жалела мужчин, была добра и неспесива. Продавщица уже привыкла к ней, отпускала пиво без очереди, и никто из мужчин, стоявших под солнцем, не возражал. И странно было бы, если бы возразил, – ведь раньше никто из них не видал такой красивой девушки.
– А альбом? – спросил Степанов, когда Миша замолчал.
– Альбом заберем в Москву. Как вещественное доказательство. Как только соберем деньги на билеты.
– К Андроникову?
– Там придумаем, может, и к Андроникову.
– Он его получит от меня, – сказал Степанов. – Я еду с вами.
– Как можно? – удивился Стендаль. – Неужели вы нам не верите?
– Я буду предельно откровенен, – ответил Степанов, поглаживая сафьяновый переплет. – Мне хотелось бы встретиться, чтобы развеять последние сомнения, с Еленой Кастельской. Имею честь быть с ней знакомым в течение трех десятилетий. Если она ваш рассказ подтвердит, сомнения отпадут.
– Вы ее можете не узнать, ей сейчас двадцать лет. Как и мне.
– А я задам ей два-три наводящих вопроса. К примеру, кто, кроме нее, голосовал в прошлом году на депутатской комиссии за ассигнования на реставрацию церкви Серафима. Я тоже не лыком шит.
– Вы голосовали, – сказала Милица. – Пива еще хотите?
– Я, – сознался Степанов и очень удивился. – Спасибо. Пойдем?
– А не кажется ли вам, – спросил осмелевший и преисполнившийся оптимизмом Стендаль, – что все это сказочно, невероятно, таинственно и даже подозрительно?
– Послушайте, молодой человек, – ответил с достоинством Степанов, – на моих глазах родились телефон и радио. Я собственными глазами видел фотокопию пушкинского письма, обнаруженного недавно в небольшом городе на Амазонке. Почему я не должен доверять уважаемым людям только потому, что чувства мои и глаза отказываются верить реальности? Человеческие чувства ненадежны. Ими не постигнешь даже элементарную теорию относительности. Разум же всесилен. Обопремся на него, и все встанет на свои места. В таком случае стихотворение получает хоть и необычное, но объяснение, а это лучше, чем ничего.
– Елена Сергеевна, – произнес от двери Стендаль, пропуская Милицу и Степанова вперед, – скажите, кто, кроме вас, голосовал в прошлом году на депутатской комиссии за срочные ассигнования на реставрацию церкви Серафима?
– Степанов, – ответила Елена Сергеевна.
– Узнал, – обрадовался Степанов. – Я бы и без того узнал. Вы вообще мало изменились. Здравствуйте, Елена Сергеевна. Поздравляю с перевоплощением.
– Степан Степанович, как я рада! – воскликнула Елена.
– Хоть живая душа. А то мы очутились в каком-то ложном положении.
– По ту сторону добра и зла, – сказал Алмаз Битый с полу.
Он строил вместе с Ваней подвесную дорогу из ниток, спичечных коробков и различных мелких вещей. Ноги Алмаза упирались в стену, ему было неудобно лежать, но иначе не управишься.
Степанов заполнил комнату объемистым телом, положил на стол альбом.
– Весьма сочувствую, – сказал он. – Только что был свидетелем очередной неудачи наших юных друзей в редакции. Одно дело – мечтать о журавле в небе, лежа на диване, другое – догадаться, что это именно он опустился к тебе на подоконник, и протянуть руку.
– Битый, – представился Алмаз, поднимаясь с пола, как молодой дог: медленно подбирая под себя и распрямляя могучие члены. – Один из виновников происшедшего. Но не раскаиваюсь.
– Как же, как же, – согласился Степанов. – С вашей стороны благородно было поделиться таким интересным секретом.
– Не хотел я сначала, – сказал Алмаз. – Думал, произойдут от этого только неприятности.
– А сейчас? – спросила Елена.
– Сейчас поздно раскаиваться. Но кто мне ответит, нужна ли людям вечная молодость? К ней тоже привыкнуть надо.
– А вы привыкли?
– Не сразу. Настоящая молодость бывает только один раз. Пока ты не знаешь, что последует за ней.
– Это правильно, – согласилась Елена.
– Но ты не расстраивайся, – сказал Алмаз. – Я тебя увезу в Сибирь. Дело найдется. Вот вы, – обратился он к Степанову, – вы уже все о наших приключениях знаете, согласились бы сейчас, если бы зелье сохранилось, присоединиться к нам?
– Не знаю, – произнес медленно Степанов. – Нет, наверное. Меня вполне устраивает мой возраст. Может, только чтобы похудеть немного. Лишний вес мешает.
– Ну, это ничего, – сказал Стендаль. – В Москве устроим вас в Институт питания. Станете Аполлоном. У нас будут большие связи в медицинском мире. И вообще, все великие открытия сначала вызывали возражения, столкновения, споры и так далее. Может быть, в Москве, когда мы явимся с рецептом вечной молодости, хотя и с неполным рецептом, нам не все поверят. И даже те, кто поверит, поверят не сразу.
– Но я же поверил. Больше того, зная о ваших временных финансовых затруднениях, согласен пойти навстречу. Человек я одинокий, и есть у меня кое-какие сбережения. Потом, будете при деньгах, отдадите.
– Вот это правильно, – одобрил Алмаз.
– Степан Степаныч – пушкиновед, – пояснил Стендаль. – Он нас признал, когда с альбомом ознакомился.
– Да, я интересуюсь творчеством Александра Сергеевича.
– Милица с ним была знакома, – сказал Алмаз.
– Знаете, как-то трудно поверить, – сознался Степанов.
– Хоть я и поверил.
– А мне лично с Пушкиным сталкиваться не приходилось. Хотя был в то время в Петербурге. Я в январе тридцать седьмого возвращался в Россию из Парижа и должен был в Санкт-Петербурге встретить одного человека, передать ему письма и деньги. А человека я того знал еще с совместного пребывания на Дворцовой площади в двадцать пятом…