Но пока реакции русских на миссию Кребса не было, Борману приходилось воздерживаться от информирования Дёница о смерти Гитлера. Страх, который внушал всем Борман, и власть, которой он пользовался, исходили от близости к фюреру. И если Дёниц узнает, что Гитлер мертв, он может не пожелать принять Бормана в качестве своего советника. Дёниц даже может воспользоваться услугами Гиммлера — для формирования правительства без Бормана.
С русскими связались по радио, и они согласились принять германского представителя. Около полуночи Кребс отправился пешком по развалинам на позиции русских в указанном месте. Его сопровождали два солдата, переводчик и начштаба коменданта Берлина генерала Вейдлинга полковник Теодор фон Дуфвинг.
Кребс был полноватым мужчиной среднего роста. Бритоголовый, он имел на лице шрамы от недавно залеченных ран, полученных во время воздушного налета в марте, кребс был одет в кожаный плащ, на шее — Железный Крест. Однако для этого визита последний начальник Генштаба не взял с собой привычный монокль.
Когда Кребс ушел, Геббельсу и Борману ничего не оставалось, как только ждать реакции на его миссию. На рассвете следующего дня, 1 мая, они все еще не имели известий от Кребса или русских. В 7.40 утра Борман с понятным нетерпением отправил еще одну шифровку в Плён:
«Гроссадмиралу Дёницу (секретно и лично).
Волеизъявление вступило в силу. Выезжаю к вам возможно скорее. До моего прибытия вам, полагаю, следует воздерживаться от публичных заявлений.
Дёниц, конечно, ничего не знал о каком-либо волеизъявлении. Ему не сообщили еще о смерти Гитлера. И Борман, фактически, не стремился к нему «как можно скорее», поскольку решил дождаться каких-либо вестей от Кребса.
Вести пришли в середине утра, когда в бункере появился полковник фон Дуфвинг. Его с Кребсом принимал командующий 8-й гвардейской армией генерал-полковник Василий Чуйков. Кребс все еще вел переговоры с Чуйковым. Он не добился большого прогресса, поскольку позиция русских оставалась простой и непреклонной. Они заявили, что примут только немедленную и безоговорочную капитуляцию Берлина и обитателей бункера.
Фон Дуфвинг взглянул на Геббельса и нашел его спокойным, не подающим признаков страха. Полковник почувствовал, что, в противоположность Геббельсу, Борман дрожал и был озабочен лишь сохранением своей жизни. Однако ни Геббельс, ни Борман не согласились на капитуляцию. Вернулся Кребс. Когда он появился около полудня в бункере, то смог только повторить то, что уже сообщил фон Дуфвинг.
Это означало конец Геббельса. Он стал готовиться к сведению счетов с жизнью. Борман же начал планировать побег из бункера. Но сначала следовало сообщить Дёницу о реальной обстановке. Теперь не оставалось причин, чтобы скрывать от него достоверную информацию. И вот в 2.46 ночи, через двадцать четыре часа после самоубийства Гитлера, в Плён была направлена радиограмма:
«Гроссадмиралу Дёницу (лично и секретно).
Вручить только курьером.
Фюрер умер вчера, в 15.30. В своем завещании от 29 апреля он назначает вас президентом рейха, Геббельса — рейхсканцлером, Бормана — министром партии, Зейс-Инкварта — министром иностранных дел. Тесты завещания, по приказу фюрера, направляются вам и фельдмаршалу Шёрнеру, а также за пределы Берлина для сохранения в надежном месте. Борман постарается прибыть к вам сегодня для разъяснения обстановки. На ваше усмотрение оставляется форма и время объявления решения о вашем назначении вермахту и народу.
Теперь Дёниц узнал наконец, что Гитлер мертв и что он свободен в своих действиях. Дёниц прочел также, что Борман пытается к нему пробраться, чтобы «разъяснить обстановку». Относительно этой части замысла у Дёница было собственное мнение. Он стал отмежевываться от наиболее одиозных из оставшихся нацистских паладинов. Днем раньше он сообщил Гиммлеру, что не представляет себе, как он «мог бы использовать» в дальнейшем услуги рейхсфюрера СС. Теперь Дёниц издал приказ об аресте Геббельса и Бормана в случае их появления в Плёне.
«В тяжелой ситуации, в которой мы оказались, — вспоминал Дёниц, — я не мог позволить, чтобы меня обременяли вмешательством извне».
Борман, очевидно, намеревался добраться до Плёна. Конечно, он не знал о приеме, который ему готовится. Никто из обитателей бункера не мог припомнить, чтобы Борман называл какое-либо другое место назначения. Но тогда Борман делился сокровенными мыслями только с Гитлером, и если он держал в голове другой замысел, то не стал бы рисковать раскрытием его деталей.
Определенно лишь одно: Борман хотел выбраться из Берлина живым, и последний шанс для этого появился. У миссии Кребса был один осязаемый результат. Русские впервые получили представление о том, где находится бункер и кто в нем обитает. Их артиллерийский обстрел имперской канцелярии стал более яростным и точным. Им противостояла лишь боевая группа Монке, наскоро сформированная часть из почти трех тысяч моряков, пожилых ополченцев, членов гитлерюгенда и эсэсовцев. У них заканчивались боеприпасы.
О спасении из осажденного бункера при дневном свете не могло быть и речи, поэтому Борману пришлось до ночи терпеть русскую канонаду и опасаться того, что русские могли захватить бункер в любой момент. Фактически, под его командой оставалось около шестисот солдат, партийные работники, госслужащие, секретари-женщины, которые остались в комплексе бункеров. Но со смертью Гитлера Борман больше не внушал беспрекословного подчинения. Он был одним из потенциальных беглецов, как и все другие, большинство из которых неистово носились вокруг «как цыплята с отрубленными головами», по выражению одного из обитателей бункера.
Возможен был лишь один план побега. Ушло время, когда можно было улететь на легком самолете или использовать какие-либо другие экзотические средства. Напротив канцелярии находилось метро. В разные промежутки времени ночью обитатели бункера покидали его, пробирались через ряд тоннелей и проникали в метро. Затем они шли по путям, не замечаемые русскими солдатами, которые находились над метро, пока не достигали станции Фридрихштрассе. Здесь они выходили на поверхность, надеясь оказаться на территории, еще удерживавшейся остатками боевой группы Монке. В нескольких ярдах от станции Фридрихштрассе находился мост Видендаммер, связывавший берега реки Шпре. При помощи отрядов боевой группы Монке беглецы перебирались через мост и затем уходили через северо-западные пригороды Берлина к Дёницу или в какое-либо другое безопасное место.
Для Бормана единственной альтернативой этому плану было бы самоубийство. Для понимания того, каковы были шансы у Бормана, имеют значение четыре человека: однорукий лидер гитлерюгенда Артур Аксман, Эрих Кемпка, доктор Людвиг Штумпфеггер и Вернер Науман.
Кемпке было 35 лет. Он родился в Рейнской области в шахтерской семье выходцев из Польши, одним из девяти братьев и сестер. В возрасте 14 лет бросил школу, чтобы стать учеником электромеханика. С 1932 года работал шофером Гитлера. Кемпка восхищался Гитлером, но к Борману относился иначе. «Те из нас, — вспоминал он, — которые работали долгое время рядом с этим дьявольским персонажем, ненавидели его».
Доктор Людвиг Штумпфеггер являлся компетентным врачом-ортопедом, специализировавшимся на восстановлении костей. Он занял свой пост последнего личного хирурга Гитлера по рекомендации врача Гиммлера, доктора Карла Гебхардта, в клинике которого работал. Ростом в шесть с половиной футов (больше 2 метров), Штумпфеггер носил чин штандартенфюрера (полковника) СС. Он тоже восхищался Гитлером. Хотя Штумпфеггер не был таким шарлатаном, как прежние врачи Гитлера, он проводил медицинские эксперименты на узниках концентрационных лагерей. В последние несколько дней он снабжал обитателей бункера капсулами с ядом.
Вернер Науман, некогда статс-секретарь министерства пропаганды, был назначен Гитлером преемником Геббельса на посту главы министерства. Науман стал членом нацистской партии с 19 лет. Теперь, в 35 лет, он был магнетическим оратором с фанатичным блеском в глазах, завораживающих аудиторию.
Не каждый обитатель подземелья пожелал спасаться подобно Борману, Аксману, Кемпке, доктору Штумпфеггеру и Науману. Генералы Бургдорф и Кребс остались в бункере. На следующий день поисковая группа русских обнаружит их трупы. Вероятно, они застрелились.
Геббельс заметил, что не собирается проводить остаток жизни «таскаясь повсюду как вечный беглец». Он также расписался в своей решимости «покончить с жизнью, которая не будет иметь ценности для меня, если я не буду тратить ее на службе фюреру и рядом с ним…».
По крайней мере, этим словам он остался верен. Около 8.30 вечера Йозеф и Магда Геббельс отправились без сопровождения в сад имперской канцелярии. Их шестеро детей уже были отравлены ядом. В саду эсэсовец, подчинявшийся Геббельсу, выполнил его последний приказ. Он заключался в том, чтобы застрелить Геббельса и его жену.
Борман не проявил интереса к кончине Геббельса. Облить трупы нового рейхсканцлера и его супруги бензином и поджечь их выпало на долю адъютанта Геббельса, Понтера Швегермана. Пока трупы горели, Борман переместился в другой бункер под зданием новой имперской канцелярии. Отсюда должны были отправляться группы беглецов, поскольку полковник СС Гюнше предпринял меры для уничтожения самого бункера фюрера.
Эрих Кемпка, Артур Аксман и сотни других обитателей бункера опередили Бормана, который начал попытку собственного побега около 1.30 ночи. В небольшую группу Бормана входили доктор Штумпфеггер, Вернер Науман и Гюнтер Швегерман.
В ночь на 1 мая 1945 года Борману было уже 45 лет. Несмотря на подземную жизнь, этот плотный, с бычьей шеей человек сохранял крепкое здоровье, позволявшее ему работать почти круглосуточно. Кроме большой родинки на левом виске и заметного шрама над правой бровью, не было признаков, отличающих его от обычных людей. У него были здоровые зубы, которые не имели особенностей, необходимых для опознания в будущем. Разумеется, ни русские солдаты, ни немецкие граждане не смогли бы опознать Бормана, поскольку он всегда предпочитал работать в негласной обстановке.