Скорсезе знал, что Николас Кейдж будет идеальным кандидатом на роль Фрэнка Пирса, переутомленного сотрудника бригады скорой помощи
«Если бы кто-нибудь сказал мне, что я собираюсь снять этот фильм, я бы посчитал его сумасшедшим; в моей жизни ничего такого не планировалось. Но я откликнулся на красоту книги и отождествил ее со своей историей. А еще мне понравилось то, что сделал Пол Шредер с персонажами».
Когда продюсер Скотт Рудин прислал ему гранки романа Джо Коннелли «Воскрешая мертвецов» (1998), потрясающе яркого рассказа о нью-йоркском фельдшере скорой помощи по имени Фрэнк Пирс, который существует на пределе своих возможностей, то Скорсезе сразу подумал о лице и глазах Николаса Кейджа. Именно Кейдж, решил он, должен стать идеальным свидетелем парада жертв перестрелки, взломщиков и пьяниц, оказавшихся в переполненном отделении неотложной помощи той больницы, которую Коннелли назвал «Мадонной несчастных». Скорсезе познакомился с Кейджем за несколько лет до этого через дядю актера, Фрэнсиса Форда Копполу, и он ему понравился. Брайан Де Пальма также говорил Скорсезе о том, что хорошо бы ему поработать с Кейджем. «Он очень изобретателен, он идет от экспрессивного стиля, почти немого кино с Лоном Чейни, которого он обожает, и приходит к чему-то чрезвычайно внутреннему, сокровенному», — говорит Скорсезе.
Скорсезе знал, что существует только один человек, который может написать сценарий этого фильма. Это был Пол Шредер, его старый соратник по фильмам «Таксист», «Бешеный бык» и «Последнее искушение Христа». Они встретились за обедом, поговорили… Шредеру книга понравилась. Но он счел необходимым предупредить Скорсезе о некоторых более-менее явных религиозных подтекстах произведения. «Героини носят имя Мэри — Мария. Обрати внимание на католические символы, как ты это сделал в фильмах „Злые улицы“ и „Бешеный бык“». Кроме того, Пол Шредер написал заключительную сцену, которой не было в книге. В финале Фрэнк (Николас Кейдж) просит прощения у духа Роуз, молодой женщины латиноамериканского происхождения, за то, что не смог спасти ее жизнь. «Никто не заставлял тебя страдать, — напоминает медику его подруга Мэри (Патрисия Аркетт). — Это была твоя идея». Когда Скорсезе прочитал эту часть сценария, он был на седьмом небе от радости. «Ну конечно! Мы связаны друг с другом. Мы никогда это не обсуждали, но с годами мы даже стали похожи. Я сказал ему: „Это прекрасно!“ И ты прав, потому что человек не может простить себя. Он хочет, чтобы все остальные его простили. Вот это связывает нас друг с другом».
На противоположной странице: со своим постоянным сценаристом Полом Шредером
Скорсезе на неделю уехал куда-то в глубинку, чтобы «на полях» сценария сделать раскадровку фильма. «В „Таксисте“ Трэвис смотрит на мир взглядом параноика, и я показал мир с его точки зрения, — говорит Скорсезе. — В случае с Фрэнком все иначе: это образы внешнего мира, галлюцинаторные образы, нападают на него, вторгаются в его поле зрения и разрывают его психику. Через некоторое время реальность для него начинает сводиться к этим визуальным проявлениям агрессии: телам, разбросанным по тротуару, лицам, искривленным от боли или отвращения».
Он снова обратился к Роберту Ричардсону, главному оператору его фильма «Казино», который также часто работал с Оливером Стоуном. Ричардсон привнес в фильм свои характерные приемы — контрасты между темнотой и светом с яркими ореолами. Съемки шли в кварталах с характерным названием «Адская кухня» в районе Вест-Сайд на Манхэттене. Работа художника-постановщика Данте Ферретти сделала пейзаж еще более мрачным и углубила кошмарные картины города. Впервые за много лет Скорсезе оказался ночью в этом районе Нью-Йорка и побродил по Девятой авеню там, где она пересекается с 54-й улицей. «Вы становитесь частью ночной фауны города, — заметил он. — Их не видно, но они здесь, эти люди. И пусть некоторых из них нет на улице, поверьте мне, они где-нибудь прячутся. Я видел некоторые из мест, в которых они скрываются. Вам лучше не знать где. Под землей, в норах. Под железными дорогами. Это — конец жизни. Это — отстой. Это — дно. Ниже — некуда». Кто-то сказал режиссеру: «Но сейчас Нью-Йорк выглядит немного иначе». Имелось в виду, что с тех пор как Скорсезе был там в последний раз, мэр Джулиани навел в «Адской кухне» некоторый порядок. На это Скорсезе ответил: «У вас поверхностный взгляд. Речь вовсе не о Нью-Йорке. Речь о страданиях, о человечестве. Речь идет о нашей роли в жизни».
Даже по своему названию фильм «Воскрешая мертвецов» выглядит как попытка изгнать старых призраков — и призвать на их место старых чертей. Как и «Таксист», он отображает ту смесь стилистического возбуждения и тематического переопределения, которая характеризует большую часть поздних работ Скорсезе. Это все тот же старый экспрессионизм, который ищет повод погудеть на прощальной вечеринке. Спустя почти двадцать пять лет после того, как Трэвис Бикл, словно Данте, вышел на улицы, заполненные нью-йоркской мразью, Фрэнк ведет свою машину «скорой помощи» по скользким от дождя улицам города, неоновые огни которого проникают в сознание не призрачным мрачным потоком, как в «Таксисте», а с гораздо более быстрым и мощным наплывом амфетамина. Доставляя пациентов в залитое кровью приемное отделение, похожее на чистилище в преддверии ада, он не знает, смеяться ему или плакать. И фильм следует его примеру, постоянно переключаясь между печалью и юмором висельника, чтобы в конце концов прийти к своему особому, скорбному и изменчивому тону. «Мне всегда снились кошмары, — говорит Фрэнк, — но теперь они не ждут, когда я усну» (вспомним бессонницу Трэвиса). Это персонаж, который напоминает героев первых работ Скорсезе, в частности Чарли из «Злых улиц». Это самозваный святой, который верит, что его послали на Землю, чтобы спасать других людей, тогда как спасать нужно его собственную душу.
Роберт Ричардсон в своей характерной операторской манере показывает Вест-Сайд Манхэттена сущим кошмаром
«Фрэнк — это не ангел-мститель. Вместо того чтобы убивать людей, наш главный герой пытается их спасать. Когда мы делали фильм „Таксист“, нам всем было около тридцати лет. Сейчас нам около пятидесяти или за пятьдесят. Это другой мир, и мы тоже другие».
Фрэнк встречает на своем жизненном пути трех человек со всевозрастающим уровнем патологии. Первый, сыгранный Джоном Гудманом, беспокоится только о том, когда ему удастся поесть или поспать; второй — легко возбуждающийся мошенник (Винг Рэймс); наконец, третий — громила в камуфляже (Том Сайзмор), который, по сути, только и ждет повода для того, чтобы совершить жестокое преступление.
Фрэнк как будто высвобождает демонов из дерева. Ночь за ночью ему снится Роуз, осуждающий взгляд которой мерещится ему в лице каждой из прохожих девушек. Нельзя сказать, что он не может простить себя за то, что не спас ей жизнь. Он не может простить себя за то, что стал равнодушным. И вот эта тема в фильме может показаться немного излишне литературной и проработанной — скорее позой человека, сознающего свою вину, чем самой этой виной. Впрочем, на данный момент своей карьеры Скорсезе, похоже, не желает проводить между ними никакого различия. Остаются и другие вопросы. Мэри снова становится наркоманкой из-за какой-то внутренней перестройки или просто потому, что Фрэнку на данном этапе нужна другая душа, которую он будет спасать? Или потому что именно так Скорсезе представляет себе спуск в наркоманский ад? Этот эпизод заканчивается достаточно эффектно: дилер насаживается на решетку ограды в позе распятого Христа. И когда медики пытаются освободить его, вдали вспыхивают огни фейерверка… Так выглядит финал оды Нью-Йорку, безумному городу, который определенно является городом Скорсезе. И ничто в игре Аркетт, тихо сочувствующей своей героине, не намекает на возможность вернуться сюда вновь.
На противоположной странице: Пока Маркус (Винг Рэймс) возносит молитвы, Фрэнк борется за то, чтобы вернуть к жизни жертву передозировки
На противоположной странице: «Мне всегда снились кошмары, но теперь они не ждут, когда я усну». Фрэнка преследуют лица людей, которых он не смог спасти
«Я не ожидаю, что это будет блокбастер. Слава богу, что мы вообще смогли это сделать. Не думаю, что это будет приятно для всех, но я хотел буквально заставить зрителя совершить эту моральную и духовную поездку на американских горках…»
Наконец он обретает покой в объятиях Мэри (Патрисия Аркетт)
«Скорсезе исполняет роль Спайка Ли, который исполняет роль Скорсезе», — именно так отозвался о фильме критик Дж. Хоберман в еженедельнике «Village Voice». «Настроение фильма — скорее тревожащее, чем возбужденное, так как Скорсезе постоянно то устраивает кровавую баню под музыку регги, то передает жалость изломами линии горизонта, то использует в кульминационный момент белый свет как символ искупления». То, что делает безумный фильм спокойнее — так это актеры. Бледный и изможденный, словно святой на картинах Эль Греко, Кейдж играет одну из своих самых проникновенных ролей. Аркетт распространяет вокруг себя красоту и спокойствие, которые успокаивают Фрэнка, как бальзам; кажется, они общаются только шепотом. Даже находясь вместе в машине «скорой помощи», они просто сидят рядом и ничего не говорят. Это прекрасная сцена, чье неожиданное спокойствие несет в себе след «Кундун». Кажется, новой кожей наслаивается поверх предыдущей. Замечательно красив финал картины: опустошенный и истощенный Фрэнк поднимается по лестнице, ложится в постель с Мэри, кладет голову ей на грудь — и погружается в глубокий сон. Ни один из прежних фильмов Скорсезе не заканчивался на такой ноте: истерзанный герой обретает заслуженный покой.
«Банды Нью-Йорка»
«Я много лет очень хотел снять эту картину, потому что она касается истории этого города, а история этого города, как мне кажется, на самом деле является историей Америки».