Очень мило поговорили. В разговоре я пришел к мысли о том, что искусство есть реакция человека (находящегося на одном из низких уровней) на стремление к высшему. И этот драматический конфликт (при неумении видеть путь) и есть содержание искусства, художественного образа. Также о материале — в случае действительного осознания драматичности своего состояния для художника не имеет значения материал — он пользуется любым подручным. Толстой — «Анна Каренина», Леонардо — почти каноничное отношение к своим персонажам, связанным со священной историей. Рублев писал просто по лицевому подлиннику. Бах находил его всюду, вплоть до того, что мог взять чужой концерт — скажем, Вивальди, переписав его от ноты до ноты для других инструментов только, может быть, и возникало гениальное произведение, какого не было до него (и после Вивальди). Искусство (как свидетельство нравственных усилий человека) перестанет существовать, если все вознесутся на новые уровни, высоты.
Что же это значит эта итальянская копия Владимирской Божией Матери? Знак? А найденная рукопись «Рублева»? Тоже? Знак чего? Последние годы (один, два) я живу словно на чемоданах. Я чего-то жду. Каких-то удивительных событий, которые все изменят в моей судьбе. И я знаю, что ожидание это не тщетно. Я убежден в этом.
Мой один из самых главных недостатков — нетерпимость.
Постараться преодолеть. Да нет. Если я действительно так считаю, то он должен сам рассосаться. Отвалиться, как струп. А усилия преодоления нужны в процессе осознания того, что нетерпимость меня разрушает. То есть раньше. До. А потом — все встанет на свои места.
Трение духа о реальность…
I am waiting…
Я ничего не меняю. Я сам меняюсь.
О том, что происходит в деревне, ни слуху ни духу. Можно ли верить Ларисе, Араику? Ведь ни на секунду же. Ночью боялся умереть, очень было нехорошо.
Были с Тяпой на концерте В. Полянского, который дирижировал своим замечательным хором. И был цикл (по Лорке) Коли Сидельникова. Это было замечательно. Тяпусу очень понравилось.
«Большинство людей не любит свободу и не ищет ее. Революционная толпа ненавидит свободу».
«Оккультизм есть сфера магии по преимуществу, то есть необходимости, а не свободы».
Смотрел московскую натуру для «Ностальгии» с Демидовой и фотографом, которого она пригласила для этого. Арбат и в районе Патриарших прудов. Есть неплохое место. Но не слишком. Были на Донском кладбище. Там замечательно. Может быть, снять там Сон? Надо еще посмотреть получше набережные Яузы. И видимо, надо снимать московскую натуру ранней весной — без листьев. А это апрель.
Появился Араик — оказывается, на Ларису и Ольгу напали хулиганы, когда они поздно возвращались из Шилова. Настолько все изоврались, что я не знаю, что и думать. В пятницу еду их забирать оттуда. Лариса вся в синяках, вся избита. Господи, этот идиот Араик!
Снилась гора — вулкан и собаки.
Нехорошев обещал дать взаймы двести рублей.
«Экономический материализм (марксизм — А. Т.) остается беспомощным перед антиномией свободы и необходимости, которую он носит в себе. Как последовательный социологизм, экономический материализм совершенно игнорирует личность, приравнивая ее к нулевой величине. Очевидно, при этой концепции нет места ни свободе, ни творчеству, ни какому бы то ни было человеческому прагматизму. Он лишь есть средство ориентировки в целях социального действия. Человек, как он изображается здесь, оказывается ниже антиномии свободы и необходимости, он есть объект необходимости как камень, как всякий физический предмет; а потому — в свете этого воззрения совершенно непонятна возможность борьбы с необходимостью и победа над ней».
Был худсовет по поводу картины Н. Михалкова. Мне тоже пришлось сказать кое-что. Что, мол, пора Никите сделать что-то свое. А Райзманов и Зархи вместе с Панфиловым он уже преодолел. И что он «первый парень на деревне», боящийся стать первым в городе. Я так не сказал, но смысл таков. Беда только, что он не станет первым в городе.
Взял у Лени Нехорошева двести рублей взаймы.
В пятницу беру микрик со студии и еду с Сашей Медведевым, который в свою очередь взял машину у своих друзей.
Вечером был у Джуны, она еще немного больна, когда я пришел, у нее было 37,1. Я ее полечил, стало 36,5. Поучился у нее снимать высокое давление. Вернее, стабилизировать давление.
Сегодня ночью Анне Семеновне было плохо. По рассказу ее, похоже на спазм сосудов головного мозга.
У Джуны встретил Кулиджанова и Али Хамраева.
Еду завтра за Ларисой. Как она там? Только бы она смогла ехать… Саша Медведев поехать не смог: не готова машина, которую отдали в ремонт.
Вечером был у Коли Шишлина. Он хочет завтра позвонить в райком (в Шилово) насчет нашего отъезда и дома, оставленного без присмотра.
Съездил в Мясное и привез Лару и Ольгу. Микроавтобус был с «Мосфильма». Закрыл дом, сарай, баню. Араик сделал ставни так, что пришлось переделывать. Дакус тоже приехал. Теперь мы все дома вместе, слава Богу. Лариса доехала неплохо, вся в синяках. Начал ее лечить.
<…> Лечил Лару, трудно ей, эту ночь не спала.
Вечером был у Джуны, полечил ее немного. И поучился.
Звонила Лора. Письмо, вернее контракт, уже подписан и послан в «Совинфильм».
Звонила Лора. В RAI возмущены появлением нового пункта в кон тракте (по поводу оплаты людей, контролирующих снятый материал), появившегося после того, что было оговорено устно во время приезда итальянцев. Тем самым, итальянцы еще ничего не подписали. Завтра еду к Б[орису] Александровичу] (в контору Гавронского) и делаю все звонки в Рим, ознакомившись с контрактом.
Выяснял в течение всего дня причины паники Тонино. Был у Бориса Александровича. Звонили в RAI. Контракт еще не принят. Короче: в пятницу должен прийти итальянский вариант контракта с небольшими поправками. Подписать же его наши приглашаются в Рим. Я тоже, для того, чтобы сразу же начать работу. Таковы планы. Теперь все зависит от наших идиотов и мерзавцев.
Искал натуру. Нашел хорошую Москву в районе Солянки. И одно место на Яузе. Еще надо:
1. Съездить в Коломенское.
2. Сделать снимки выбранных мест.
3. Высотные здания для съемки сверху.
4. Поискать «поле» с окружного шоссе.
Снимать Москву надо в апреле.
Контракт застрял где-то в дипломатической почте. Сегодня вместо него будет телекс, который я намерен передать Костикову.
От телекса итальянцы тоже отказались, т. к. в четверг письмо будет в Москве, а для телекса нужно специальное разрешение. Короче, надо ждать до четверга — пятницы.
Намечается некоторое количество выступлений в Москве и Ленинграде.
Коля Ш. звонил в Рязань Приезжеву (секр. обкома). Обещали приглядеть за нами.
Сейчас проходит Международный симпозиум по проблемам киношкол, но в приглашении мне было отказано. Ермаш, конечно…
Декабрь 1981
Гололед. С трудом ездили по Москве, выбирая места для съемок. Из-за гололеда не поехал с Сашей Медведевым в деревню спасать трубы в бане.
«Однажды… ко мне на плечо уселся воробей, и я почувствовал в этом более высокое отличие, чем любые эполеты».
NB. «Зеркало».
Забыл: позавчера была встреча со зрителями в Калининграде (150 р.).
Сегодня был на приеме, который устроил Сережа Параджанов в ресторане «Баку». Был Любимов с женой, Тито с Джиной, Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером. Кончилось все тем, что Сережа напился, страшно матерился, а затем влез в бассейн в башмаках фотографироваться. Подарил мне дыню.
Звонила Лора из Рима. Тонино беспокоится.
Володя Седов звонил и сказал, что в Риме эпидемия брюшного тифа и лихорадки, вернее, малярия. Страшно. <…>
Получил через бюро Гавронского и с помощью Б. А. итальянский контракт и отправил его, вернее, переправил его Сурикову. Рассказывал ему о предложении ехать в Рим подписывать контракт. И мне с ними, чтобы сразу начать работу. Мне кажется, что Суриков хочет этого, но, конечно, трепещет при упоминании Ермаша.
Вчера я и Лара были у Катаняна: Сережа Параджанов уезжал в Тбилиси. Подарил ему свой перстень, ведь он не работает, может быть, продаст. Сережа был очень тронут, сказал, что будет беречь подарок.
Звонила Лора. <…>
Вчера и позавчера поездка с Сашей Медведевым в Мясное. Следовало слить воду в бане, чтоб не замерзли трубы, которые могли к тому же и разорваться. Страшная дорога! Лед, аварии, дорогу никто не чистит, не посыпает, вспомнить страшно. В посадках сели в глубочайшую лужу в снегу. Вытаскивали машину трактором. На обратном пути совершенно занесло дорогу, еле выехали, и туда и обратно «ехали» девять часов. Ночью не спал совершенно.
Лариса сказала, что Толя Солоницын в больнице. Неужели это конец? Неужели все-таки рак?
<…> Ольга ушла к Тосе. Она, видите ли, не может жить там, где ее ненавидят. Кто ненавидит? Опять она дурачит Ларису. Дома ей предъявляются требования, которых она не в состоянии вынести, а там — свобода! Гуляй — не хочу!