— Маша! — предостерегающе подался к ней Виктор Сергеевич, распрямляясь и обретая уверенность в себе.
— Ну что «Маша», что?
— Он же твой сын!
— А если мой, так почему тогда как ветка под ветром в любую сторону клонится?
— Гнула ты его сильно, вот и раскачался, — вздохнул Виктор Сергеевич, сразу объяснив ей этим то, чего никак не могла уразуметь она сама.
А Ваню с Лизкой словно ничего не касалось — оба не воспринимали больше никого, кроме самих себя, поглощенные друг другом. Обособленные, в блаженной расслабленности после всего пережитого, с боем отвоевав свое право сидеть вот так рядышком, не таясь, они безмятежно покуривали одну сигарету на двоих, пока Мария мучительно копалась в открывшейся ей правде.
— Выходит, это из-за меня сын такой?..
Это было свыше сил Виктора Сергеевича — видеть Марию растерянной.
— Ну какой такой, Маша? Хороший у нас сын, замечательный! И заметь, в плохую сторону его не согнешь, только в хорошую!
— Накурено-то у вас как.
Мария рванула к себе створки окна, распахнула их настежь, глотая холодный утренний воздух, которого ей не хватало в ставшей для нее тесной комнате. Перед ней, между двумя крышами домов с крестами телевизионных антенн, кровенело восходом небо. Нарождался новый день, сменивший, как и полагается, ночь. В природе все шло своим чередом, а в Марииной жизни больше не было разумного порядка, во что всегда неколебимо верила она. Надо было по-другому жить дальше, но как?
Она не слышала позади себя шагов Виктора Сергеевича, но руку его на своей напряженной спине узнала сразу. Не стесняясь больше никого, он гладил ее. И под бережной его лаской Мария отмякла постепенно. Повернулась к нему, все ниже клонясь царственно гордой головой в короне тяжелой косы.