Предо мной строгое чернобровое лицо сорокапятилетней женщины, которую кольцом окружил парад красавиц. И я знаю эту женщину! Энергично щелкая ножницами, осыпая меня моими же волосами, она разговаривала с другими парикмахерами, жалуясь на золовку и низкую зарплату, и говорила, что ей предлагают место мастера-наставника в училище. Видимо, там зарплата оказалась больше.
— Мы всей группой в кино собрались, а три девочки не пришли, — как-то жалобно добавила женщина.
Красавицы зашушукались. А я, с трудом ворочая озябшими пальцами, достаю из кармана деньги. И когда три заветных кусочка бумаги оказываются у меня в руке, я начинаю наполняться счастьем и кричу вслед удаляющейся группе:
— Спасибо!
— Пожалуйста, — злорадно сморщив носик, бросает одна из красавиц.
Ноги сами несут к засыпанной снегом паре. Но мне не хочется делиться радостью сразу и поэтому сбавляю темп. Влад стоит спиной, а Рита, как обычно, погружена в созерцание своего внутреннего мира.
— Ты мне нравишься, Рит, честное слово, — доносит спина Влада. — Давай Стрика с хвоста скинем и пойдем ко мне, кофе попьем…
— Я подумаю, — отвечает Рита. — А вот и он!
Я не вижу лица обернувшегося друга, но знаю, что на нем написано нескрываемое неудовольствие — есть повод для злорадства, я сорвал ему кайф, как он сорвал мне в кафе, — а при виде трех билетиков в озябшей руке лицо вытягивается вслед за нижней губой и становится смешным, но только на секунду.
— Умница, Стрик! — ванилиновые губки едва касаются моих губ — и я по-прежнему не Женя Стреклинский, а короткое, ополовиненное Стрик.
Билетерша дает последний звонок, и мы вваливаемся в тускнеющий зрительный зал.
Под действием незабываемой улыбки капитана Батлера я мигом вспотевшей ладонью осторожно беру Ритину руку и наслаждаюсь близостью прикосновения. Рита впилась глазами в экран, делая вид, что все то, что происходит вне его, ее не касается. С другого бока слышу хихиканье, оборачиваюсь и вижу сморщенный носик одной из красавиц. Она озорно подмигивает на мою руку, прикасающуюся к Рите, и говорит в самое ухо:
— Вам девушки, что ли, не хватает? Сцапали со всех сторон. Возьми мою, — и прикасается прохладной маленькой ладошкой к моим пальцам, а заодно и плотной твердой ногой к моему колену.
Я что-то бормочу насчет того, чтобы мне не мешали смотреть фильм, потом отворачиваюсь и вижу, что другая Ритина рука покоится в липкой лапе Влада…
Я уже собирался лечь спать, успев вдоволь наскучаться в своей маленькой комнате, которую снимаю у вредной старушки, обожающей каждую минуту проверять, закрыты ли дверные замки, как она оставила запоры в покое, постучала ко мне и пригласила к телефону.
— Привет! — ласково-озорной голос Риты дунул в ухо. — Как тебе кино?
— Нормально, — отвечаю я, удивляясь: дома у Ритки телефона не было, ее предки переехали в этот город недавно и еще не успели поставить аппарат.
— Чем занимаешься?
— Спать собрался.
— И не скучно тебе одному?
— А ты хочешь составить компанию?
— Знаешь… — на том конце провода произошла небольшая заминка, — у меня отца сегодня на дежурство вызвали, какую-то мафию ловить, а мать до утра на работе. Мне страшно одной. Так что можешь зайти в гости. Квартиру новую посмотришь, есть импортный ликер…
В горле что-то перехватило — немного ликера, да еще и импортного, не помешало бы для его прочистки — слова с хрипом срывались с языка:
— Ты это серьезно?
— Вполне. Хватит нам, Женька, в любовь играть. Мы уже взрослые люди. Ну что? Придешь?
— Лечу, — чуть было не крикнул я и бросил трубку.
Через пять минут я уже умиротворенно продавливал сиденье в такси. «Шеф» предложил закурить и, обгоняя ветер, с каждой секундой приближал мое счастье. Хлопнув дверцей уже отъезжающей машины, прямиком рванулся к знакомому подъезду, который я оставил чуть больше трех часов назад с тоскливым чувством в груди.
— Привет. А ты откуда здесь? — нос к носу передо мной стоял Влад. Интересно, что он здесь делает? Он что, ее еще и ночами караулит?
— Да вот погулять решил. А ты?
— Тоже прогуливаюсь, глюков гоню. Слушай, а ты не мог бы погулять где-нибудь в другом месте?
Я посмотрел на его лицо и вдруг… рассмеялся впервые за этот день, а может быть, и месяц. Влад улыбнулся в ответ, а когда мой идиотский смех прекратился, стал серьезным и произнес:
— Я люблю ее.
— И поэтому ты нанялся ночным сторожем?
— При чем тут сторож? Она сама меня пригласила сегодня… Впрочем, тебя это не касается.
— Тебя? Пригласила? — Мое веселое настроение вмиг улетучилось.
— Ну да. Сразу после кино, когда мы ее провожали. Ты немного поотстал, она мне и говорит, что сегодня у нее предков нет…
— А почему их нет? — легко быть Шерлоком Холмсом, когда знаешь ответ.
— Ну-у, — замешкался Влад, — отец ее, сам знаешь, мент, ловит мафию какую-то…
— Вот что я тебе скажу, — прилив нежности к другу внезапно переполнил сердце, — мафия непобедима.
— Не понял.
Я задрал голову и увидел, как в проеме темного окна на третьем этаже еще более темным очертанием возникла фигура Риты.
— Она меня тоже пригласила.
— Тебя? Когда?
— По телефону, — я указал на вопросительный знак телефона-автомата, спрятавшийся под железный полукруглый навес. — Дома у нее все. Подшутила она над нами, ясно? Ритку не знаешь? Помнишь пионерлагерь, инопланетян и прочую чепуху?
— Не может быть! Этим не шутят.
— Сходи проверь.
— И пойду.
И вот я уже один. Влад исчезает в пасти подъезда, мне кажется, что через толщину стен я слышу его прерывистое дыхание и стук ботинок, так стремительно он взбирается по ступенькам. Вот он, наверное, уже звонит или стучит в дверь. Я вновь задираю голову и, к своему удивлению, вижу, что очертание Риты в окне не исчезает. Она наблюдает. Безмолвная и полувидимая, как фантом. Я знаю: она смотрит на меня. Девочка, которую я не люблю и уже не полюблю никогда. Плюс на плюс тоже дает минус при условии его умножения на отрицательное число. Плюс — не минус. Взаимность — не любовь. Нелюбовь — равнодушие. Равнодушие — пустота. Пустота для заполнения новым. Я слышу, как почти бесшумно раскрывается дверь, но не в силах оторвать взгляд от неосуществившейся надежды и бывшей мечты. Она наблюдает… Внезапно Влад оказывается рядом:
— Не открывает. Дома никого. Она в самом деле подшутила над нами. Слышишь?
— Что? Ах да… Я был не прав. Она дома и ждет. Но только одного из нас.
Влад наконец-то догадался посмотреть на окно и тоже заметил очертание девушки.
— Что будем делать? — заискивающе спрашивает он.
— Иди, — отвечаю я.
— А ты?
— Не пойду. Мне кажется, что пора заканчивать наши веселые воскресники втроем. Счастливо! — и направляюсь вдоль серого дома обратно в опостылевшую маленькую комнату, которую я снимаю, и оставляю позади застывшего в столбняке Влада. Но в душе почему-то так хорошо, что хочется петь и танцевать посреди улицы и снега, как будто я избавился от чего-то очень тяжелого, непонятного…
Вблизи заскрипел снежок: за мной семенил Влад. Догнал, пристроился, и мы зашагали рядом, плечом к плечу. Непонятный груз улетал все дальше, оседая где-то в космосе. Я шел и смеялся, смеялся и мой друг, приговаривая:
— Ладно. Я в эти жмурки больше не играю. Но насчет заканчивать — это ты глюков гонишь…
Заканчивалось очередное воскресенье.
Эллина НаумоваОт первого лица женского рода
В субботу, в три часа дня, я выгнала мужа к чертовой матери. То есть к его собственной матери. Но в данный момент это для меня одно и то же. В воскресенье прошли ровно сутки — и он уже звонит. Не хочу слышать его голос. Но придется ответить. Вдруг я не запихнула какую-нибудь мелочь в чемодан, с которым он убрался. Мне не нужны сувениры на память об этом ничтожестве.
— Да, милый. Извини, привычка проклятая. Ты не милый, наоборот. Что тебе нужно?.. Как сын воспринял твое исчезновение? А разве ты жил с нами дома? Разговаривал? Интересовался нашими делами? Выполнял наши немудрящие просьбы? Спрашивал, о чем мы думаем? Только ел и засыпал под спортивный канал. Так что мальчик просто отдыхает. Ему надоели ежедневные скандалы. Сидит в своем закутке с компом, играет в новую игру, блаженствует. У тебя все? Пока.
Боже, как здорово. Не надо ни ругаться, ни притворяться, что хочешь мириться. Все честно. Кажется, уже и себе давно не врала, и ему перестала. А все равно лжи оставалось много. Иначе невозможно было ладить. Даже не ладить, хотя бы не бросаться друг на друга с кулаками. Как одна старуха говорила другой: «Они дожились до края». Я случайно услышала. И вздрогнула: откуда чужие бабки все про нас знают? Потом туго сообразила: они говорили о каких-то других людях. Мало ли народу до этого самого доживается.
Мы поженились, как у неопытных ботанов водится, по любви. Первые два года после свадьбы я пребывала в эйфории. Ничего не слышала, никого не видела и говорила только о том, что мне очень хорошо. Потом родился сын. От превращения режима труда и отдыха в режим круглосуточного труда ко мне вернулись слух и зрение. Три следующих года я защищала мужа от нападок окружающих. Моя мама нервно интересовалась: почему бы ему не устроиться на работу? Аспирантура аспирантурой, но семью кормить надо. Я обещала раздобыть еще больше переводов и дать ему возможность написать великую диссертацию. Он же необыкновенно одаренный, почти гениальный. Мама энергично крутила пальцем у виска.
Однажды вечером к нам забрел мой сокурсник за какой-то книгой. Через пять минут вызвал меня в кухню и спросил, что происходит? Почему семь пьяных мужиков у меня дома жрут варенье с чаем, а я еще и развлекаю их светской беседой? Я объяснила, что друг мужа привел своих друзей. Они не торопились расставаться после кабака, в котором ужинали. Да, мы их не знаем, но другу они необходимы для какого-то проекта.
— А почему привел к вам, а не к себе? — тупил сокурсник.