– Станислав Станиславович, прошу вас, – проговорила она тихо.
Клокоцкий отошел к своему креслу.
– Простите, не понимаю, что вы от меня хотите…
– Совсем немного: успокойте мое волнение…
– Какое волнение? О чем тут говорить? – Он забился в кресло, всем видом выражая оскорбленное достоинство.
– Покажите, что завещание на месте…
– Это невозможно! – вскрикнул Клокоцкий, дав петуха. – Решительно невозможно!
– Я не прошу вас вскрывать. Всего лишь покажите, что конверт у вас в сейфе…
– Присоединяюсь к просьбе Адели Ионовны, – сказал Ванзаров. – Откройте дверцу… Никаких противоправных действий не последует. Даю слово…
– Нет! Не просите! Невозможно…
– Что нам делать, Родион Георгиевич?
Одно короткое слово «нам» доставило столько счастья, сколько трудно вообразить. Ванзаров не мог рассказать Адели Ионовне, что завещание уже обрело полную силу. Об этом рано сообщать. Важно узнать, ошиблась логика или мыслительная тропинка вывела куда надо.
– Господин Клокоцкий, позвольте вам помочь, – сказал он исключительно спокойно, не делая резких движений, чтобы не напугать нотариуса. – Вы не хотите показать конверт с завещанием Иртемьева потому, что не можете это сделать… Не спешите возражать… После моего ухода вы проверили сейф и обнаружили, что конверта нет. Все прочие есть, а этого нет. И вы не можете понять, как такое могло случиться. Куда пропал конверт. Ключ от сейфа всегда при вас… Вы с ним не расстаетесь. Вероятно, даже когда спать ложитесь, под подушкой держите… Никто не мог вскрыть сейф и выкрасть завещание. Но его там нет. А если оно понадобится, надеюсь, что это произойдет не скоро, – что будете делать? Нотариус, который потерял завещание, перестает быть нотариусом… Не так ли? Случилось то, чего вы больше всего боялись…
Клокоцкий выслушал с каменным лицом, не моргнув. Так и сидел, не шевельнувшись.
– Это правда, Станислав Станиславович? – Адель Ионовна была куда сильнее духом, чем уважаемый сенситив. Или уже не столь уважаемый.
Он зажмурился и до боли сжал пальцами переносицу.
– Катастрофа… Полная катастрофа… Остается только застрелиться… Я даже не могу просить прощения… Мне нет прощения… Не понимаю, как вообще такое возможно… Никому никогда ключ близко не давал… И вдруг конверт исчез… Как не было… Пытался вспомнить хоть что-то… Ничего… Пустота… Словно опоили…
Клокоцкий вскочил, выбежал из-за стола и упал перед Аделью Ионовной на колени.
– Умоляю… Пощадите…
Она отпрянула и случайно прикоснулась к груди Ванзарова. На долгое мгновение. Ванзаров почувствовал, насколько оно бесконечно.
– Прекратите! Встаньте немедленно…
Господин нотариус, кажется, не слышал. Стоя на коленях, он размазывал слезы по лицу. Ванзарову было не до него. Адель Ионовна с надеждой и страхом смотрела в его глаза.
– Это конец? – спросила она. – Надежды нет?
– Я сделаю все возможное…
Ничего другого Ванзаров сказать не мог. К чему пустые пророчества. Они для спиритического сеанса годятся.
75
Храп сотрясал гостиную. Сидя в кресле, мадам Рейсторм плыла в глубинах сна. Ее капитанский мостик все еще уступал окно телескопу Лебедева. Мадемуазель Нинель мило улыбалась, но старалась не пропустить Ванзарова, пока не убедилась, что зря тратит силы и хитрость. Ванзаров вошел и увидел все, что хотел.
– Второпях не рассчитали дозу снотворного для пожилой дамы?
Нинель невинно похлопала ресницами.
– Что вы такое говорите, Родион Георгиевич?
– Рад был бы с вами полюбезничать, да смысла нет, – сказал он.
Ему ответила совсем уж призывная улыбка.
– О таком мужчине, как вы, любая девушка может только мечтать…
– Довожу до вашего сведения, мадемуазель, – Ванзаров сделал паузу, чтобы она ощутила перемену ситуации, – что мы с господином Квицинским заключили джентльменское соглашение…
– С кем, простите? – спросила она, еще надеясь, что с ней блефуют.
– С Леонидом Антоновичем, если вам так угодно. Помощником полковника Пирамидова, возглавляющего Охранное отделение. Подробности нашего соглашения не важны. Суть в том, что мы не мешаем друг другу. Поэтому ваше усердие накануне вечером, когда вы отравили доброго и наивного господина Лебедева, – излишне. Хотя, с другой стороны, говорит о вашей сообразительности: вы подумали, что намечаются большие события, которые нельзя пропустить… Тем более в телескоп подглядывать куда удобней, чем в бинокль…
Оказалось, что снять женское кокетство так же просто, как перчатки. В незримый миг Нинель обратилась в другого человека. Себя настоящую, только платье горничной осталось.
– Он меня выдал?
– Агентов сдавать не принято, – ответил Ванзаров. – Ваше поведение указало.
– Не может быть… Ни полусловом, ни намеком…
– Выдают не слова.
– А что же?
Тайну психологики Ванзарову не хотелось раскрывать без нужды.
– Выдают дела, – ответил он. – Вы знаете обо всем, что происходит в доме Иртемьева. Каким образом? Конечно, добродушный Миша Хованский заглядывает и выбалтывает все. Ваша красота лучший способ допроса: чего не расскажешь на ложе любви… А чтобы не мешала мадам Рейсторм, вы применяли крепкое снотворное. Но зачем вам эти сведения? Зачем вести дневник наблюдений?
– Вы не можете этого знать! – заявила Нинель.
– Корабельный журнал ведется почерком молодой женщины. У мадам немного трясутся руки… Вероятно, от частого снотворного… Разве не так?
Нинель отошла к телескопу и погладила полированную трубу.
– Чего вы хотите?
– Сообщите то, что не попало в записи, – сказал Ванзаров. – И не тратьте усилия на ложь. Не умаляйте свои таланты в моих глазах…
Мадемуазель сочла это комплиментом. Не слишком приятным, но иногда барышне выбирать не приходится. Она согласно кивнула, не забыв улыбнуться краешком губ.
– Позавчера вечером, когда Иртемьев пропал, к нему кто-то приходил… Кто это был?
– Вы не поверите, – ответила она.
– Не вижу причин.
– Его зовут Калиосто… – Нинель следила за реакцией, но Ванзаров и бровью не повел. – Миша сказал, что так его зовут… Можете вообразить? Евгений Калиосто – какая глупость! Миша описывал его конфуз в «Ребусе»… Такой чернявый господин, надутый, самовлюбленный, похожий на итальянца… Наверняка армянин…
Характеристика мага и гипнотизера была излишне точной.
– Заметили Калиосто в гостиной Иртемьева? – спросил Ванзаров.
– В квартире свет не зажигали, трудно разглядеть… Предполагаю, что его там не было.
– Почему?
– Он зашел в парадную и вскоре вернулся… Еще оперся о решетку канала, запрокинув голову, и смотрел на окна…
– В котором часу?
– Около шести… В сумерках… Еле разглядела…
– Вы настолько же умны, насколько привлекательны, – сказал Ванзаров искренно. И подумал, что господин Квицинский умеет агентов подбирать.
Горничная присела в скромном книксене.
– Благодарю, Родион Георгиевич… До вас мне далеко…
– У вас есть шанс наверстать… Заметили, в котором часу Иртемьев вышел из дома и вернулся?
– Из парадной он не выходил… Наверное, вышел с черной лестницы. Там выход со двора сразу в переулок. Из наших окон не видно. – Нинель в самом деле умело скрывала ум под белой наколкой горничной. – Нашли его?
– Пока еще нет.
– А что вы с приставом делали в доме?
Наблюдательности Нинель мог позавидовать любой филер.
– На чердаке нашли повешенного, – как мог, честно ответил Ванзаров. – Опознали жениха кухарки… Удавился от погубленной любви…
Кажется, ему не слишком поверили. Главное, чтобы барышня не научилась слишком шустро делать логические выводы. Ни к чему это…
– Какое горе, – сказала она. – Если вас так интересуют подробности, кто и куда пришел, минут за пять до вашего визита к нам забежал господин Хованский, весь взмыленный. Кричал, что знает, где искать Иону Денисовича… И убежал…
– Куда направился?
– В известный вам дом, – ответила Нинель. – На той стороне как раз мадемуазель Волант прогуливалась. Как будто его дожидалась… Кстати, она и сейчас там. Не желаете взглянуть?
От приглашения Ванзаров не отказался. И подошел к окну.
76
Сильно обиделся Аким. Так сильно, что и передать нельзя. Обиделся за напраслину. Не крепостной он, чтобы так с ним обращаться. Пристав, конечно, власть, но и ему не все позволено. Сначала обругал за то, что Аким честно исполнил свои обязанности: прибежал в участок и сообщил о повешенном. На чердаке всех собак на него спустил, потом за мешками отправил да еще заставил помогать Можейко тело нести, чтобы санитары во двор не сунулись. А какая благодарность за все труды? Пригрозил, что еще одно происшествие в доме – с места погонит. И голубей потребовал убрать.
Ему что за дело, когда хозяин разрешил и жильцам птицы нравятся?
За голубей больше всего Аким обиделся. Птичка мирная, добрая, красавцы писаные. Воркуют так, что сердце радуется. Дворник решил, что своих птиц ни за что не отдаст. Лучше уж место потерять. Да и куда голубей деть? Отвезешь их на другой конец города в чужую голубятню, так ведь домой вернутся. Голуби всегда к гнезду возвращаются. Разве только головы им отрубить и приставу на стол положить.
От таких мыслей у Акима вскипала темная злоба. Он вернулся к голубятне с зерном и водицей. Накормил, напоил своих деток. И стоял у клети, наблюдая за птичьей жизнью. Душой отдыхал. Так бы и провел весь день.
Постепенно обида отпускала. Аким так увлекся голубями, что не заметил, откуда на чердаке взялся человек. Был он довольный высокий, крепкий, что-то бормотал и будто не мог найти выход. Наученный горьким опытом, Аким затаился, наблюдая, что будет.
На вора вроде не похож. На чердаке и красть нечего. Пришлый потыкался и заметил слуховое окно. В которое голуби прилетают. К нему Аким лесенку небольшую приставил. Чтобы вылезать на крышу и смотреть, как его стая кружит.
Только Аким подумал: «Как бы не полез», как тот стал по ступенькам карабкаться.