глашение о том, как не соглашаться. Что это может дать науке, кроме определенной корректности и упорядоченности? Но, несмотря на свою кажущуюся скромность, процедурный консенсус – это именно то, что обеспечивает триумф современной науки.
Первым преимуществом процедурного консенсуса, предписанного железным правилом, является простая преемственность. На протяжении всей истории религиозные традиции были уязвимы к расколу – непоправимому идеологическому разделению, порождающему дочерние традиции, которые теряют способность к продолжению диалога. Их общее будущее полно взаимных подозрений, политических интриг, а порой и жесточайшего насилия. Ислам раскололся на суннитскую и шиитскую ветви; раннее христианство – на римско-католические и восточно-православные лагеря; Римский католицизм рассыпался на многочисленные протестантские фракции, которые осуждали сторонников папы и боролись с ними.
Этих тенденций не лишены также философские и политические традиции. Даже натурфилософия, предшественница современных естественных наук, временами распадалась на фракции, которые, хотя и сосуществовали друг с другом достаточно мирно, не находили при этом точек соприкосновения. Физика после Аристотеля разделилась на две школы, эпикурейцев и стоиков, одна из которых утверждала атомистический взгляд, согласно которому Вселенная состоит из частиц, слепо несущихся сквозь пустоту пространства, а другая – точку зрения, согласно которой материя заполняет Вселенную, повинуясь некоему высшему смыслу. Человек, стремившийся к просветлению в те времена, когда господствовали стоицизм и эпикуреизм (примерно с 300 года до нашей эры по 300 год нашей эры), мог выбрать ту или иную школу или попытаться учиться у обеих, но сами школы оставались обособленными интеллектуальными традициями, разделенными как взглядами на физические теории, так и философией жизни, пока экономический упадок, нашествия варваров и христианство не прикончили их обе.
С момента зарождения современной науки в XVII веке эмпирические исследования не видели более ничего подобного этому интеллектуальному расщеплению. Не было непримиримого раскола между калорической и кинетической школами теплоты, и труды Кельвина не заставили биологов прекратить все разговоры с физиками. Они продолжали работать вместе, потому что, согласно железному правилу, у них было равное право участия в этом диалоге и не было иного выбора, кроме диалога как такового.
Однако мирный диалог – это, безусловно, необходимое, но недостаточное условие для обеспечения научного прогресса, не говоря уже о мощнейшей способности науки устанавливать истину. Здесь должно крыться нечто большее. И ключ к разгадке этой тайны дают нам работы Поппера и Куна о важности мотивации и морали в науке.
Научный аргумент, в отличие от большинства других форм спора, производит на свет ценный побочный продукт, и этот побочный продукт – данные. Железное правило поощряет, инструктирует, обязывает или принуждает соперничающих ученых вступать в контакт друг с другом только с помощью зафиксированных фактов. Теологические и философские разногласия исключаются; пока главные герои занимаются наукой, их аргументы должны основываться на экспериментальных данных и методах. Вся их воля к победе, их решимость добиться первого места – все это грубое человеческое честолюбие, которое, согласно современному социологическому взгляду на науку, ниспровергло бы любой объективный ход исследования, – направляется на выполнение практических тестов. Таким образом, правило опирается на самые базовые эмоции, чтобы привлечь необычайное внимание к процессу и деталям, и это делает науку высшей инстанцией в определении и разрушении ложных идей.
Ранее я писал о долгих, утомительных годах дробления и дистилляции мозга, которые потребовались конкурирующим ученым, Роже Гиймену и Эндрю Шелли, для исследования структуры гормона ТРГ. Им пришлось обработать гипоталамусы 160 000 свиней, чтобы получить искомое вещество в количестве, не превышающем одну тысячную грамма. Что их поддерживало? Отчасти, как указывал Шелли, куновская вера в существование таких веществ, как ТРГ, и в то, что современные методы способны установить их структуру. Однако такое убеждение было у всех исследователей, занимавшихся структурой ТРГ. Жажда победы отличала нобелевских лауреатов Гиймена и Шелли от их соперников, не сумевших завершить проект. Шелли, родившийся в 1926 году в Вильнюсе, тогда входившем в состав Польши, так сказал об одном из вышедших из игры соперников:
«Он с самого начала был частью этого общества… ему все было дано изначально… неудивительно, что он упустил возможность и не захотел бороться… не захотел применять грубую силу. Гиймен и я были иммигрантами, малоизвестными докторами, и у нас не было выбора, кроме как пробиваться к вершине».
Эта необычайная воинственность могла проявиться в ожесточенных метафизических спорах или в прекрасной риторике. Но поскольку работа Шелли была связана железным правилом, его пылкий дух был направлен исключительно на получение и анализ ТРГ и, как следствие, на сбор эмпирических данных.
Мотивационная сила процедурного консенсуса «железного правила» еще шире. Подумайте о шахматах. Правила игры просты и всем известны. Ни один игрок не тратит время на размышления или обсуждение правил; он просто следует им. Следовательно, высвобождается огромное количество энергии, которую можно направить на решение вопроса, как лучше всего играть в рамках установленных правил. Имеются многочисленные подборки первых ходов, анализы стратегий, комментарии к отдельным партиям. Никто не сомневается, что эта работа важна (для тех, кто неравнодушен к шахматам), потому что никто не ставит под сомнение рамки, в которых она осуществляется. Соблюдение правил – вот что такое шахматы.
Рисунок 4.2. Плоды процедурного консенсуса: молекулярная структура ТРГ
Железное правило устанавливает определенные «правила игры» аналогичным образом и с таким же эффектом. Игра – это научный спор, и железное правило определяет, что считается «законным ходом», а именно – проведение эксперимента или наблюдение, которое дает соответствующие эмпирические данные. Поскольку правило также раз и навсегда определило, что считается эмпирическим тестированием, на вопросы о легитимности подобных исследований также был найден четкий однозначный ответ. И таким образом, умы и ресурсы ученых могут, ни на что не отвлекаясь, сосредоточиться на том, что они могут и должны сделать в предписанных рамках. Таким образом, они рассуждают не о том, что делает ход законным, а о том, что делает его эффективным.
Консенсус об эмпирических исследованиях позволяет, например, прийти к всеобщему соглашению о необходимости проведения определенных экспериментов, даже если они требуют невероятно большого количества труда и финансовых вложений. В некоторых случаях ученые, имеющие совершенно противоположные теоретические взгляды и устремления, объединяются, формируя временное сообщество, работающее над единым проектом и способное благодаря своему размеру и единству делать вещи, выходящие за рамки возможностей одной исследовательской группы. Некоторые из ученых, занимавшиеся поисками топ-кварка в Фермилабе недалеко от Чикаго в 1990-х годах или бозона Хиггса на Большом адронном коллайдере недалеко от Женевы в 2010-х годах, надеялись подтвердить предсказания Стандартной модели физики, из которой следовало существование этих частиц, – в то время как другие надеялись опровергнуть Стандартную модель («Я ненавижу Стандартную модель», – сказал мне один из них), а третьи сомневались, что эти исследования вообще что-то дадут. Тем не менее все они согласились, что эксперименты стоили их времени и вложенных денег.
Чаще исследовательские группы воплощают свои проекты независимо друг от друга, как в случае с экспедицией Эддингтона по наблюдению затмения или независимыми попытками Гиймена и Шелли выделить ТРГ. Они отправляются в путь в одиночку, но благодаря консенсусу, основанному на железном правиле, делают это с ведома и одобрения своих конкурентов, которые согласны с тем, что проведенный эксперимент или наблюдение внесут весомый эмпирический вклад в аргументацию. Это одобрение представляет собой своего рода моральную поддержку, а в современную эпоху, когда наука ведется в основном на деньги спонсоров, оно также достаточно часто обеспечивает финансовую поддержку, так как советы, состоящие из ученых с противоположными взглядами, соглашаются на прямое финансирование того, что всем участникам кажется достойными проектами, даже если сами надеются получить противоположные результаты.
Эта игра не всегда ведется против прямых соперников. Иногда это больше похоже на комнату, полную игроков в пасьянс, каждый из которых стремится превзойти других в соревновании по решению разнообразных задач, поставленных самой природой. Однако соревнование имеет смысл только в том случае, если все стремятся к одному и тому же результату.
И вот одновременно подстегиваемые железным правилом и скованные им же ученые проводят новые эксперименты или делают новые наблюдения, на осуществление которых в противном случае ни у кого не было бы ни мотивации, ни ресурсов. Так возникают спутниковые антенны для исследования закономерностей в устройстве космоса, попытки зафиксировать слабое радиоэхо Большого взрыва, гравиметры для обнаружения мельчайших различий в толщине земной коры, калориметры для измерения неосязаемых потоков энергии, порождаемых химическими реакциями, аккуратные, вместе с тем достаточно тщательные методы раскопок для обнаружения окаменелых перьев, разбитых горшков, рухнувших храмов – все эти инструменты существуют, благодаря железному правилу, и настроены таким образом, чтобы функционировать в рамках одной теоретической когорты.
Надеюсь, вы понимаете, что я подчеркиваю важность нормативного единства вследствие моего знакомства с концепцией Куна о науке, движимой парадигмами. У меня есть определенные разногласия с Куном. Его игры – это отдельные научно-исследовательские программы – скажем, ньютоновская физика или эволюционная биология, – каждая из которых имеет свой особый набор правил, неявно заложенных в парадигме, определяющих допустимые ходы в рамках конкретной программы. Моя игра охватывает всю науку: ее железное правило одинаково распространяется и на ньютоновскую физику, и на микроэкономику, и на молекулярную генетику. Таким образом, для Куна правила меняются со временем – то есть во время научных революций, – в то время как, подобно правилу фальсификации Поппера, мой процедурный консенсус сохранится навсегда или, по крайней мере, до тех пор, пока существует наука.