Однако недостаток обаяния он восполнял трудолюбием.
В университете Тринити он разработал программу реформы образования, одновременно написав статьи почти обо всем: о приливах и отливах, астрономии, готической архитектуре, теологии, механике, этике и вероятности существования жизни на других планетах. Он переводил Гете и Платона. Он изобрел саморегистрирующийся анемометр – устройство для определения скорости ветра. Он спустился в шахту в Корнуолле, чтобы исследовать гравитационное поле земли; взбирался на горы в Швейцарии, чтобы созерцать славу Божью в небесных высях. Он также придумал новое слово для мыслителей, которые до его времени были известны как «люди науки» или «натурфилософы»: именно он предложил называть их учеными.
Из всей этой плодотворной работы величайшим достижением Уэвелла стала трехтомная «История индуктивных наук от древнейшего и до настоящего времени», опубликованная в 1837 году, за которой в 1840 году последовала двухтомная «Философия индуктивных наук» – исследование методов, которое, как гласило название, было «основано на их истории» – монументальный труд, сделавший Уэвелла одним из первых и самых выдающихся историков и философов современной науки.
Последней из наук, которые рассматривались в истории Уэвелла, была относительно молодая на тот момент геология. Уэвелл довольно нетрадиционно включил в раздел геологии историю развития жизни, историю, первые главы которой были открыты всего 50 лет назад, когда во время промышленной революции копателями каналов и строителями железных дорог обнаружены были настоящие залежи окаменелых раковин и костей. Самая поразительная глава в этой разрозненной хронике гласит, что задолго до появления крупных млекопитающих на Земле доминировали динозавры и им подобные. Доктор Гидеон Мантелл, охотившийся за ископаемыми, в своей книге The Geological Age of Reptiles (1831) выразился очень красочно:
«Был период, когда Земля была населена [яйцекладущими] четвероногими самых ужасающих размеров, и… рептилии были Владыками Творения еще до существования человеческой расы!
Это была лишь одна из эпох, в течение которых планета, очевидно, была населена совершенно непохожими на современные формами жизни; до появления динозавров моря кишели странными морскими существами – трилобитами, аммонитами и примитивными рыбами без челюстей, а после эпохи рептилий появились карликовые лошади и гигантские ленивцы».
Рисунок 8.1. Англия в эпоху рептилий: творческая интерпретация Джорджем Ниббсом древнего Сассекса (1838 г.). В центре – ранняя и весьма неточная реконструкция игуанодона, динозавра, которого первым описал Гидеон Мантелл
Для Уэвелла урок, преподанный скалами, был очевиден. «Виды растений и животных, которые можно обнаружить во время раскопок, – писал он, – …. отличаются от любых ныне существующих на поверхности Земли… Они подразумевают… что все органическое творение было обновлено и что это обновление происходило несколько раз». Чем, спрашивал себя Уэвелл, были вызваны эти случаи обновления – такие, как смена динозавров млекопитающими? Новые формы жизни, отвечал он, создаются «иными силами, чем те, к которым мы относим природные явления», или, другими словами, христианским Богом.
Когда в 1837 году была опубликована книга Уэвелла, такое объяснение приняли как вполне разумное и приемлемое с точки зрения научного сообщества. Чарльзу Дарвину на тот момент было всего 28 лет, и он недавно вернулся из своего кругосветного путешествия. Его шедевральный труд «Происхождение видов» появился только через 20 лет. Таким образом, у Уэвелла и его современников не было серьезных оснований сомневаться в том, что, как сказано в Библии, «Господь Бог создал из земли всякого зверя полевого и всякую птицу небесную» (Бытие 2:19).
Что было действительно новым в изысканиях Уэвелла, так это неопровержимое доказательство того, что Бог совершал подобный акт творения больше одного раза. Зарождение жизни происходило не только в какой-то единичный непостижимый момент в самом начале времен, но и повторялось снова и снова, причем контуры каждой итерации были зафиксированы в летописи окаменелостей.
Таким образом работа Уэвелла открыла возможность для реализации двух грандиозных проектов. Во-первых, изучение узоров в горных породах, соответствующих эпизодам обновления творения, доступное любому человеку с наметанным глазом и геологическим молотком, могло бы пролить свет на устройство Божественного разума, на его намерения и планы по созданию планетарного вместилища для его высшего изобретения – человеческой расы. И, во-вторых, знание Божьих намерений и планов, доступное любому, у кого есть доступ к Священному Писанию и богословский склад ума, могло бы пролить свет на естественную историю мира, на порядок проведения великого парада жизни.
Что касается первого проекта, то некоторые мыслители, возможно, пришли бы в ужас от нечестивости подобной идеи или, во всяком случае, явной бессмысленности использования научных знаний для того, чтобы проникнуть в божественный интеллект. Но только не Уэвелл. Когда граф Бриджуотер, священник, натуралист и антиквар, оставил завещание, твердо вознамерившись щедро спонсировать публикацию работ, посвященных поиску признаков Божьего замысла в природе, Уэвелл охотно подписал контракт. В 1833 году он опубликовал труд, в котором утверждал, что «любой прогресс в наших знаниях об устройстве Вселенной согласуется с верой в самого мудрого и доброго Бога». По расположению планет, структуре земной поверхности и сложному устройству живых существ мы можем видеть, согласно Уэвеллу, что «мудрый и великодушный Творец физического мира» также является «справедливым и святым», «Правителем нравственного мира» и, исходя из двух предыдущих утверждений, «Судьей людей».
Таким образом, Уэвелл, в конце 1830-х годов написавший свою книгу об истории наук, казался идеальным кандидатом и для того, чтобы возглавить второй проект, который в тот момент времени выглядел настолько многообещающим: объединение геологических и теологических знаний с целью получить максимально полный рассказ об истории жизни на земле. Уэвелл обладал обширным эмпирическим опытом, мощной религиозной мотивацией и выдающимся положением в мире науки.
Но он этого не сделал. В своей «Истории индуктивных наук от древнейшего и до настоящего времени» он утверждает, что никто и не должен этого делать и даже заявляет, что наука вообще не должна принимать во внимание теологию, которой «никогда нельзя позволять влиять на нашу физику или геологию». Биологи и геологи должны обращать внимание только на «обычные научные данные», то есть на результаты эмпирических наблюдений, и заходить настолько далеко, насколько это возможно для них. Теология, тем временем, может использовать свои ресурсы: философские рассуждения о природе Бога или толкование Священного Писания, для того, чтобы прийти к собственным умозаключениям о сотворении жизни. Когда обе компании исследователей завершат свою работу, их результаты могут быть объединены для получения полной картины истории жизни – но не раньше.
Вето Уэвелла на второй грандиозный проект – внедрение теологии в геологию – не было продиктовано опасениями по поводу неуместности или непрактичности теологии. Насколько Уэвелл мог судить, этот проект был вполне осуществимым и, вероятно, должен был принести выдающиеся плоды. Целью геолога было установить ход и причины разворачивающейся перед ним истории жизни, и, по мнению Уэвелла, наиболее важные поворотные моменты в этой истории совершены рукой Бога. Без помощи теологии в каждом из этих поворотных моментов в научных анналах земной истории оставалось бы пустое место. Кроме того, Уэвелл считал, что теология вполне способна заполнить эти пробелы: в тексте своего Бриджуотерского трактата он утверждал, что Божий замысел очевидно проявляется в каждом аспекте материального мира. Тем не менее он отказался от этого проекта.
Это настоящая головоломка. Существует реальный запрос, есть все средства для его реализации – и все же в предписании Уэвелла о методологическом апартеиде содержится строгий запрет на поиски ответа.
Это предписание не имеет никакого культурного смысла: в 1830–1840-е годы практически каждый ученый был верующим, и со звериной серьезностью объяснял существование Вселенной и все ее удивительные особенности решениями Создателя. Даже в трактате Уэвелла говорится, что дух времени предоставил достаточно возможностей для слияния естественной истории и религии.
Однако это не имеет логического смысла. Два проекта, направленных на достижение одной и той же цели, всегда должны быть открыты для сотрудничества. Представьте себе двух детей, которые ищут потерявшуюся собаку. Один ходит от дома к дому, стучится в двери и опрашивает людей. Другой бродит по улицам, паркам и свалкам, выкрикивая кличку собаки. Они должны разделиться, чтобы иметь возможность действовать каждый по-своему. Но очевидно, что в их интересах время от времени обмениваться друг с другом информацией: если собаку видели в восточной части города, лучше исследовать парки именно там, а не в западной части. Однако с точки зрения Уэвелла, изыскания геологов и теологов предполагали, что процесс их поисков никак не будет связан друг с другом.
Наконец, интеллектуальное разделение, по мнению Уэвелла, не имеет никакого эмоционального или психологического смысла. Это противоречит его же синтезирующему складу ума, в полной мере воплотившейся в его рассказе другу о предстоящем визите в Английский Озерный край:
«Ты даже не представляешь, ради какого разнообразия данных я готов свернуть горы! Сначала я исследую их, расположившись у подножия, а потом поднимусь на вершину и измерю их высоту с помощью барометра, отобью кусок породы геологическим молотком, чтобы посмотреть, из чего она сделана, а затем добавлю какую-нибудь цитату из Вордсворта в неподвижный воздух».
Уэвелл верил, что мысль и действие должны быть вплетены в мир с разных сторон, но единой нитью. Однако исключение Бога из геологии было предложением перерезать нить, фактически разорвать гобелен на пестрые, рваные лоскутки знаний.