Почему Ньютон так интересовался алхимией? Ответ прост, хотя он и противоречит общественному представлению о Ньютоне как о научном гении, предвестнике Просвещения. Ньютон, как и Уэвелл, интересовался всем – то есть всем, что могло бы раскрыть тайные силы, лежащие в основе устройства Вселенной. Таким образом, он изучал движения планет, которые могли раскрыть принципы всемирного тяготения. Он проводил также алхимические эксперименты, «чтобы освободить дух или активную добродетель тел от его обременяющих фекалий». И кроме того он занимался исследованиями, которые вообще не предполагали никаких экспериментов или наблюдений, то есть просто читал и размышлял.
Среди этих его неэмпирических занятий было философское исследование природы пространства, материи и движения. С этой целью Ньютон изучил труды выдающихся английских метафизиков своего времени – кембриджских платоников – и написал трактат (никогда не публиковавшийся), опровергающий утверждение Декарта о том, что пустое пространство не может существовать. В более поздних работах он осудил еще одну картезианскую идею о том, что все изменения в движении вызываются столкновениями. Врезающиеся друг в друга молекулы, считал Ньютон, не могут объяснить неспособность таких веществ, как масло и вода, смешиваться; их склонность к обособлению скорее следует объяснять «тайным принципом необщительности». В том же ключе он писал о жизненном духе, искре жизни, которая, по-видимому, является причиной всего движения:
«Жизненный агент, распространяющийся по всему на земле, один и тот же. И это непостоянный дух, чрезвычайно тонкий и в высшей степени изменчивый».
Другие неопубликованные труды того же периода – примерно 1670-х годов, записанные уже после того, как Ньютон сделал многие из своих открытий в области математики и физики, – демонстрируют большой интерес к правильному толкованию Священного Писания и библейских пророчеств. Ньютон упорно трудился, чтобы открыть и описать исторические события, соответствующие событиям, предсказанным в Библии, он попытался реконструировать точный план великого иудейского храма в Иерусалиме и использовал библейскую хронологию наряду со словами пророков, чтобы предсказать дату Второго пришествия, которое, по его расчетам, должно было произойти в конце XIX века. Трудясь, он обнаружил, что его неизбежно влечет к еретической арианской доктрине о том, что Иисус Христос был сотворен христианским Богом, но не тождественен ему. Хотя это ставило под угрозу его положение в Кембридже, он никогда не отказывался от этой идеи.
Некоторые историки в свете этих изысканий приписывают Ньютону веру в prisca sapientia, или древнюю мудрость, – глубокое знание природы вещей, предположительно постигнутое мудрецами в древние времена и переданное намеками и аллегориями в трудах таких философов, как Пифагор и Платон. Чтобы расшифровать их мудрость, требуются навыки не только физика, но и философа, и поэта. Древнюю историю, в которой бог Вулкан застает свою жену Венеру врасплох в объятиях Марса и захватывает пару в золотую сеть, согласно Ньютону и другим алхимикам, следует понимать как рецепт плодородного вещества под названием «сеть», «гермафродита», сочетающего в себе «мужское семя Марса с женским началом Венеры». Только исследователь, одинаково искусно владеющий аналогиями и перегонными кубами, одинаково преданный строгому эксперименту и художественной метафоре, мог бы в полной мере использовать такие подсказки. Труды Ньютона по физике, философии, алхимии и толкованию Священных Писаний действительно кажутся пальцами, тянущимися к prisca sapientia любым возможным способом.
Фрэнсис Бэкон десятилетиями ранее предупреждал об искажении научного исследования «суевериями с примесью теологии», в которых понимание соблазняется «фантастической, высокопарной, полупоэтической философией». «Возвышенно мыслящие персонажи, – заявлял он, – особенно восприимчивы к этим “идолам театра”, которые разыгрывают завораживающие теоретические и даже мистические представления, отвлекающие разум от простой речи наблюдаемых фактов. Ворвавшись в лабораторию Ньютона, мы застали его на месте преступления, за самым не-бэконовским поведением, какое только можно вообразить.
Цель нашего путешествия во времени заключалась в том, чтобы найти источник постулируемого железным правилом тезиса о том, что имеет значение только эмпирическое тестирование, и, таким образом, понять происхождение самого важного принципа современной науки. Однако, похоже, мы обнаружили, что Ньютон был в этом отношении не одним из первых ученых, а, как писал великий экономист Джон Мейнард Кейнс, «последним из волшебников». Неужели мы переместились слишком далеко во времени или оказались не в том месте? Отнюдь. Присмотритесь повнимательнее к исследованиям Ньютона, и вы увидите, что этот волшебник применял свои чары довольно необычным способом.
С одной стороны, интересы Ньютона были столь же широки, как и у любого гения эпохи Возрождения. Но, с другой стороны, методы, которые он использовал для достижения этих интересов, были словно разделены на несколько совершенно разных частей. Занимаясь исследованиями физики движения, света и гравитации, Ньютон полностью опирался на математические расчеты, астрономические наблюдения и эксперимент. В его исследованиях «химистики», или алхимии, эксперимент так же играл ведущую роль, но при этом сочетался с аллегорическим мышлением и оригинальным набором гипотез о жизненно важных агентах, ртутных духах и тому подобном. В метафизических спорах с Декартом о природе материи и пространства его методом была чистая мысль, то есть аргументация не научная, а философская. И наконец в своих теологических исследованиях природы Бога и Божьего замысла в отношении для человеческой расы, включающих те аспекты естественной истории, которые не могли объяснить ни гравитация, ни жизненные искры, Ньютон обращался к интерпретации Священного Писания – для чего он установил 15 правил – и текстологической критике. И все это время Ньютон практически не предпринимал попыток применить выводы, сделанные в одной области, к какой-либо другой. Короче говоря, его интеллект действовал как бы в соответствии с неким «тайным принципом обособленности», который не позволял его исследованиям объединяться, несмотря на их пересекающуюся тематику.
Благодаря такому разделению методов, близкому для Ньютона настолько же, насколько невыносимо тяжкому для Уэвелла, работа, которая сделала Ньютона знаменитым, – исследования гравитации и света – проводилась полностью в соответствии с положениями железного правила о том, что «имеет значение только эмпирическое исследование». Алхимия и теология не играли никакой роли в этих исследованиях. Ньютон судил о физических теориях исключительно по наблюдаемым явлениям, которые они были способны объяснить.
Рисунок 8.3. Алхимик, каким его представлял Джозеф Райт из Дерби
Рисунок 8.4. Физик-математик, каким его представлял Уильям Блейк в лице самого Ньютона
И все же он не следовал железному правилу в полной мере. Более того, он вообще не следовал никакой методологической доктрине. Им двигал чистый инстинкт, особенность его психологии, которая делала его, в отличие от других ученых XVII века, прирожденным мастером расщепления собственного разума.
Войдя в алхимическую лабораторию, он не только надевал мантию алхимика, но и перенимал его поведение, используя аллегорический язык и стиль мышления, концепцию материи и принципов химических взаимодействий. В своих убеждениях, поведении и словах он становился алхимиком.
Когда же на рассвете он покинул лабораторию и вернулся к своим исследованиям гравитации, халат остался висеть среди склянок, воронок и реторт. Днем он был только и исключительно физиком, использующим геометрический метод для объяснения закономерностей движения. Его беспокоил лишь вопрос о том, какие траектории можно вывести из каких математических законов.
Подобно великому актеру, Ньютон дал каждому из своих персонажей полную свободу действий, скорее используя, чем подавляя их, доводя до предела их ключевые проблемы, навязчивые идеи, предположения и способы рассуждения, играя ими. И поэтому метод Ньютона всегда был столь разнообразен: театр масок, репертуар драматических ролей. Каждое направление исследований проводилось в разных условиях по своему собственному сценарию: алхимия в лаборатории; гравитация в обсерватории; теология в пещере отшельника; философия – конечно же – в софийском саду.
Удерживая религию и философию вне сферы своих эмпирических исследований, Уэвелл следовал железному правилу, к тому времени ставшему социальным кодексом, признанным и уважаемым всеми серьезными учеными. Ньютону, напротив, не требовалось никаких правил, чтобы понять, что в физике имеет значение только эмпирическая проверка. Такого рода ограниченность была не какой-то внешней концепцией, а особенностью его мышления.
Или, по крайней мере, это было верно в то время, когда Ньютон жил и работал в Тринити-колледже, с 1667 по 1696 год. Годы спустя он, очевидно, осознал, насколько сильно его успех зависит от различий в методологии, и в возрасте 70 лет, прослужив почти два десятилетия смотрителем, а затем мастером Королевского монетного двора в Лондоне, сформулировал свою привычку в качестве методологического принципа, изложив ее миру в послесловии ко второму изданию «Принципов» (1713):
«Все, что не выводится из явлений, должно называться гипотезой; а гипотезам… нет места в экспериментальной философии».
Этим заявлением он сотворил великую полуправду. Если пытаться подобным образом описать все методы, которые Ньютон использовал с своей работе, мы получим в лучшем случае огромное преувеличение. В своих алхимических штудиях он стремился прочесть мистические символы, в исследованиях пространства и времени энергично дискутировал с призраком Декарта. И тем не менее вышеупомянутая цитата помогает довольно точно, хоть и кратко, описать метод Ньютона как ученого. Выводы, сделанные им в его титаническом труде, были получены благодаря процессу, который мы сейчас признали бы воплощением железного правила, и в первую очередь – его призывы не обращать внимания ни на какие другие достоинства теории, кроме ее способности объяснять явления. Итак, в послесловии к «Принципам» Ньютон принес своим преемникам, а заодно и всему миру, запрет на религиозные, философские и другие неэмпирические аргументы в науке, что является четвертым великим новшеством железного правила.