Этот запрет, как и более позитивный аспект железного правила – определение эмпирического тестирования в терминах поверхностного причинно-следственного объяснения, – полностью пронизан духом ньютоновской мысли. Исследователи, пришедшие на смену Ньютону, видели в нем воплощение самой сути эмпирических открытий. Приверженность обоим аспектам этого правила прокатилась по всей Европе, спровоцировав и ускорив революцию – научную революцию, – которая превратила скрипучий античный аппарат натурфилософии в изящный механизм производства знаний, каким является современная наука.
Ньютон не был революционером-одиночкой: ряд других ведущих деятелей натурфилософии XVII века помог подготовить почву для создания железного правила. Хотя именно влияние Ньютона оказалось решающим, другие его основоположники тоже достойны упоминания, и о некоторых из них я вам сейчас расскажу.
Нечто, уже достаточно сильно похожее на вето, налагаемое железным правилом на субъективизм и неэмпирическую аргументацию, можно обнаружить, как говорилось выше, в «Новом органоне» Бэкона с его отказом от «идолов» человеческой природы, языка и культуры в пользу доказательной силы простого наблюдения. Бэкон также предвосхитил поверхностное понятие объяснения, критикуя ранних натурфилософов в самых беспощадных выражениях:
«Неменьшая проблема заключается в том, что в своих наблюдениях и философии они тратят силы на исследование и трактовку принципов вещей и первопричин природы, в то время как вся полезность и возможности для применения заключены в промежуточных причинах».
Обоснование Бэконом поверхностного объяснения, в отличие от ньютоновской трактовки, поверхностно как в моральном, так и в метафизическом смысле: как только у вас в руках будет хороший набор причинно-следственных принципов, утверждает он, ваше изучение основополагающих механизмов, с помощью которых они действуют, уже ничто не сможет прибавить к вашему знанию. Тем не менее ему следует отдать должное за то, что он четко сформулировал обе стороны железного правила.
Необычайно точные астрономические измерения, сделанные датским астрономом Тихо Браге (1546–1601) без применения специальной техники, сыграли решающую роль в том, его помощник Иоганн Кеплер (1571–1630) смог в конечном счете сформулировать свои законы движения планет – физические принципы, которые, в свою очередь, могли быть объяснены теорией тяготения Ньютона. Применение Кеплером наблюдений Тихо сразу же продемонстрировало научную ценность мельчайших деталей, не представляющих особого философского интереса, – огромную важность цифр, фиксирующих изменения размером в миллионные доли целого числа.
Роберт Бойль (1627–1691), исследовавший свойства газов и множество других явлений, провозгласил преимущества проведения наблюдений независимо от каких-либо теоретических предположений:
«Чтобы сохранить свое суждение настолько непредубежденным, насколько это возможно в отношении любой из современных философских теорий, пока мне не будут предоставлены эксперименты, которые позволят мне судить о них, я намеренно буду воздерживаться от тщательного ознакомления с атомистической, декартовской или любой другой философией».
Таким образом, Бойль утверждает, что отправился прямиком в лабораторию, не читая ни одного из великих натурфилософов того времени; когда же он принялся отстаивать атомную теорию в своем эссе, из которого взят предыдущий отрывок, предположительно, это было сделано на основе одних исключительно эмпирических данных. Этот теоретический агностицизм слишком экстремален, чтобы служить универсальным рецептом для занятий наукой, и в любом случае современные историки сомневаются в том, что Бойль был достаточно точен и беспристрастен в описании своего метода. Тем не менее, подобно Бэкону в «Новом органоне», он сформулировал идеал в духе железного правила.
Галилео Галилей (1564–1642) также внес огромный вклад в современную картину мира. В числе прочего он предпринимал попытки записать математические формулы, описывающие закономерности физики, и вывести из них движения определенных типов объектов. Например, в «Двух новых науках» (1638) он использует физические принципы для расчета траекторий полета пушечных ядер и тому подобных предметов, показывая, что такие снаряды будут следовать классической математической кривой – параболе. Эта математическая систематизация сыграла центральную роль в демонстрации силы поверхностного объяснения в физике (хотя, я должен добавить, поверхностное объяснение не обязательно должно быть математическим). Голландский мыслитель Кристиан Гюйгенс (1629–1695) продолжил эту традицию, сформулировав физику столкновений и выведя формулу, описывающую движение маятника.
Последний революционер, который должен быть упомянут в этой главе, – не человек, а целая организация: Лондонское королевское общество (основанное в 1660 году и до сих пор процветающее), которое разработало способ официальной фиксации эмпирических наблюдений, первый прообраз научного журнала.
Рецепты Бэкона, точные измерения Тихо Браге, превознесение эксперимента над теорией Робертом Бойлем, математическая астрономия Кеплера, математическая механика Галилея и Гюйгенса, публикации Королевского общества: все это способствовало концепции исследования, основанного исключительно на наблюдениях, кодифицированного железным правилом. Правила игры ученого-эмпирика, и в первую очередь физика-математика, ко времени Ньютона уже были составлены Бэконом, его сподвижниками и конкурентами. Однако ни один из этих мыслителей не подходил на эту роль так, как Ньютон. Он не нуждался в указаниях. Просто следуя своему способу мышления, повелевавшему ему разделить себя на нескольких совершенно разных людей с разной манерой действия, он действовал железному правилу более строго и безупречно, чем кто-либо до него.
В последних нескольких главах я рассмотрел железное правило, последовательно проанализировав каждое из его четырех нововведений. Теперь мне нужно снова собрать эти детали все воедино, показав, как рассмотренные нами новшества работают вместе, приводя в действие машину знаний и управляя ею.
Железное правило требует, чтобы научные аргументы учитывали только объяснительную силу спорящих теорий. Позитивная основа этого правила – поверхностная, разрешающая концепция объяснительной силы, согласно которой явление объясняется путем выведения его из причинно-следственных принципов теории. Принципы не обязательно должны проходить какую-либо философскую проверку или даже быть полностью понятными – таким образом, Ньютон считал, что объяснил движение планет и приливы, используя свою теорию гравитации, хотя он не предложил объяснения причин самой гравитации.
Отрицательная сторона правила запрещает ученым, излагающим свои аргументы в официальных источниках, таких как научные журналы, оценивая теории, использовать что-либо, кроме объяснительной силы. Философские и религиозные аргументы, в частности, вынесены за рамки дозволенного, какими бы убедительными они ни казались ученым и обществу в целом. Аналогичным образом, ученые могут не учитывать личные, культурные и иные узкоспециализированные соображения при обосновании своей позиции; железное правило требует, чтобы из научных аргументов было исключено все субъективное.
Таким образом, научная революция, следуя железному правилу, привела как к ослаблению, так и к сужению старых форм обсуждения: постреволюционная аргументация более поверхностна в своей концепции объяснительной силы и более узка в своем наборе причин для принятия и отклонения гипотез и теорий. Хотя такие ограничения не слишком привлекательны для восприятия, оказалось, что они обеспечивают превосходную надстройку для чрезвычайно эффективного механизма исследования.
Мы живем в тихоническом мире – мире, в котором великие конкурирующие концепции о глубинной природе вещей можно сравнивать только благодаря тщательному изучению тончайших нюансов и мельчайших различий. Люди в своем обычном состоянии не очень расположены обращать внимание на такие мелочи. Но они любят побеждать. Процедурный консенсус, навязанный железным правилом, провоцирует состязание, в рамках которого мелочи приобретают огромное и почти противоестественное значение, становясь, благодаря своей доказательной ценности, объектами яростного вожделения. Таким образом, правило перенаправляет огромное количество энергии, которая могла бы быть потрачена на философские споры или иные формы аргументации, на эмпирическую проверку. Человеческий материал современной науки превращается в ударную силу, состоящую из почти нечеловечески целеустремленных наблюдателей и экспериментаторов, генерирующих обширный, подробный, разнообразный, детализированный объем доказательств.
В то же время железное правило сохраняет эти свидетельства, поддерживая старую традицию «стерилизации», архивируя наблюдаемые явления в форме, которая как можно меньше искажается интерпретацией и другими следствиями ранжирования правдоподобия.
Мышление каждого поколения ученых по существу субъективно, и это допускается железным правилом. Но эта субъективность в долгосрочной перспективе не имеет значения. По мере того как сменяются поколения мыслителей, накапливаются наблюдения, со временем позволяющие точно сказать, какие теории лучше объясняют явление, а какие хуже. Конечным результатом является бэконовская конвергенция в отношении истины: мнение, подкрепленное данными, все сильнее указывает на единственную правильную теорию, которая учитывает и объясняет каждый аспект накопленных доказательств.
Таким образом, наука устроена подобно коралловому рифу. Отдельные ученые – это полипы, формирующие известковый панцирь, который становится частью рифа после их смерти. Этот панцирь – стерилизованный публичный отчет о проведенных ими исследованиях, компиляция наблюдений или экспериментов и общий вывод, в тех случаях, где его удается сформулировать на основе эмпирических данных, известных теорий и вспомогательных допущений. Ученый, как и полип, – полноценное живое существо, слишком человечное именно в том смысле, в каком это описали историки и социологи науки. Однако, когда организм гибнет, его человечность исчезает вместе с ним. То, что остается, – это доказательный экзоскелет научной карьеры. Вы можете увидеть голые факты, изложенные экспедицие