[69] ускользнула из-под моих ног.
Дело в том, что я свалился в пропасть и, без сомнения, разбился бы вдребезги, если бы не успел схватиться за конец длинной веревки, висевшей из пролетавшего мимо воздушного шара.
Опомнившись и сообразив, в каком ужасном положении я нахожусь, я принялся кричать изо всех сил, чтобы уведомить об этом аэронавта. Но долгое время я кричал напрасно. Дурак не мог (или, подлец, не хотел) заметить меня. Шар быстро поднимался, а мои силы еще быстрее падали. Я уже хотел покориться судьбе и спокойно шлепнуться в море, как вдруг услыхал вверху глухой голос, напевавший арию из какой-то оперы. Взглянув вверх, я увидел Ангела Необычайного. Он облокотился на борт лодочки, курил трубку и, по-видимому, благодушествовал, вполне довольный собой и всем светом. Я не мог говорить от истощения и только жалобно смотрел на него.
В течение нескольких минут он смотрел, не говоря ни слова. Наконец, заботливо передвинув трубку из правого угла в левый, удостоил произнести:
– Кто ви такой, какого шорта ви там делаете?
В ответ на эту жестокую и лицемерную выходку я мог только сказать:
– Помогите!
– Помогите! – отозвался негодяй. – Не хочу. Вот бутилка, помогите сам себе, и шорт вас подери!
С этими словами он бросил тяжелую бутылку с киршвассером, которая упала мне на голову и, как мне показалось, вышибла из нее весь мозг. Под влиянием этой идеи я хотел бросить веревку и испустить дух, но остановился, услышав крик Ангела.
– Дершитесь, – кричал он, – зашем спешить? Хотите еще бутилка или ви уше тресвый и пришли в щуства?
Я поспешил дважды кивнуть головой. Первый раз отрицательно, в знак того, что не хочу второй бутылки, а второй – утвердительно, в знак того, что я действительно трезв и положительно пришел в чувство. Таким путем мне удалось несколько смягчить Ангела.
– Знашит, ви наконец поверили? – спросил он. – Ви наконец поверили в необытшайное?
Я снова кивнул головой в знак согласия.
– И ви поверили в меня, Ангела Необычайного?
Я снова кивнул.
– И ви согласен, что ви пьяница и дурак?
Я еще раз кивнул.
– Полошите ше вашу левую руку в правый карман брюк, в знак подшинения Ангелу Необычайного.
Этого требования я, очевидно, не мог исполнить: во-первых, моя левая рука была сломана при падении с лестницы, следовательно, если бы я выпустил веревку из руки, то выпустил бы ее совсем; во-вторых, мои брюки унесла ворона. Итак, я, к крайнему своему сожалению, вынужден был покачать головой в знак того, что не могу в настоящую минуту исполнить весьма справедливое требование Ангела. Но как только я это сделал…
– Упирайся ше «sum teuffeel»[70]! – заревел Ангел.
С этими словами он вытащил острый ножик и перерезал веревку, на которой я висел. Мы пролетали в эту минуту над моим домом (который во время моих странствований был очень красиво отстроен заново), так что, полетев вниз, я попал как раз в трубу и очутился в камине столовой.
Когда я пришел в себя (так как падение совершенно оглушило меня), было четыре часа утра. Моя голова покоилась в золе камина, а ноги – на обломках опрокинутого столика, среди остатков десерта, разбитых стаканов, опрокинутых бутылок и пустого кувшина из-под киршвассера. Так отомстил за себя Ангел Необычайного.
1844
Месмерическое откровение
Какие бы сомнения ни существовали еще касательно законов, управляющих месмеризмом, поразительные его факты допускаются теперь почти всеми. В этих последних сомневаются лишь те, чья профессия – сомневаться, бесполезная и постыдная клика. Отныне нет потери времени более бесплодной, как пытаться доказывать, что человек простым упражнением воли способен настолько запечатлеть свое влияние на другом, что может повергнуть его в ненормальное состояние, явления которого крайне походят на явления смерти или, по крайней мере, походят на них более, чем все почти явления нормального порядка, нам известные; доказывать, что во время этого состояния человек, окованный таким влиянием, пользуется лишь с усилием, и только в слабой степени, внешними органами чувств, но воспринимает обостренно-утонченным восприятием, и как бы через каналы, предполагаемые неизвестными вещи, находящиеся вне полномочия физических органов; что, кроме того, умственные его способности в таком состоянии чудесным образом повышены и усилены; что симпатическое соотношение с лицом, на него влияющим, глубоко; и, наконец, что его чувствительность к восприятию влияния увеличивается в соответствии с частым повторением, а обнаруженные особые явления, в той же самой пропорции, расширяются и делаются более отчетливыми.
Я говорю, что было бы излишней задачей доказывать то, что составляет законы месмеризма в основных его чертах, я и не стану в данную минуту обременять моих читателей столь бесполезными доказательствами. Мое намерение теперь совершенно другого рода. Я чувствую побуждение, хотя бы пред лицом целого мира предрассудков, сообщить без пояснений замечательные результаты разговора, происшедшего между усыпленным и мной.
В течение уже значительного времени я подвергал месмерическому влиянию субъекта, о котором идет речь (мистера Ванкирка), и обычная острая впечатлительность и экзальтация месмерического восприятия проявилась. В течение нескольких месяцев он страдал от несомненной чахотки, я не раз смягчил своими пассами самые мучительные ее проявления, и в среду ночью, 15-го числа сего месяца, я был позван к нему.
Больного мучили острые боли в области сердца, он дышал с большим затруднением, и все обычные симптомы астмы были налицо. При таких спазмах он обыкновенно с успехом ставил горчичники к нервным центрам. Но в этот вечер данное средство не помогло.
Когда я вошел в комнату, он встретил меня приветливой улыбкой и, хотя физические боли видимо его терзали, душевно он, казалось, был совершенно уравновешен.
– Я послал за вами сегодня, – сказал он, – не столько для того, чтобы успокоить мои физические страдания, сколько для того, чтобы удовлетворить мое любопытство касательно некоторых психических впечатлений, вызвавших во мне недавно большое беспокойство и удивление. Мне не нужно говорить вам, насколько скептически я был настроен до сих пор относительно вопроса о бессмертии души. Не могу отрицать, что именно в той самой душе, которую я отвергал, всегда как бы существовало смутное полу-ощущение собственного своего существования. Но это полуощущение никогда не возрастало до убеждения. С этим мой рассудок ничего не мог поделать. Действительно, все попытки логического исследования привели меня к еще большему скептицизму, чем прежде. Мне посоветовали изучать Кузена. Я изучал его, и по собственным его произведениям, и по тем отзвукам, которые он нашел в Европе и в Америке. У меня была, например, под рукой книга мистера Броунсона «Чарльз Эльвуд». Я прочел ее с большим вниманием. В общем я нашел ее логичной, но те части, которые не были чисто логическими, являются, к несчастью, начальными аргументами неверующего героя книги. В итоге мне показалось очевидным, что рассуждающий не смог убедить самого себя. Конец здесь явно забыл свое начало, как это случилось с Тринкуло. Словом, я быстро увидал, что если человек хочет быть внутренно убежденным в своем собственном бессмертии, он никогда не убедится путем простых отвлечений, которые так долго были в моде среди моралистов в Англии, во Франции и в Германии. Отвлечения могут забавлять и развлекать, но они не завладевают разумом. По крайней мере здесь, на земле, философия, я убежден, всегда будет безуспешно стараться заставить нас глядеть на свойства как на вещи. Воля может согласиться; душа, ум – никогда.
Итак, повторяю, я только наполовину чувствовал, но умом никогда не верил. Однако за последнее время произошло известное усиление этого чувства, пока оно не стало до такой степени походить на согласие со стороны рассудка, что для меня стало затруднительным делать между ними различие. Я готов просто объяснить такое впечатление месмерическим влиянием. Не могу дать лучшего объяснения своей мысли, как предположив, что месмерическая экзальтация делает меня способным к восприятию целого ряда логических умозаключений, которые, в моем ненормальном состоянии, убеждают, но которые, в полном согласовании с месмерическими явлениями, продолжают существовать в моем нормальном состоянии лишь как впечатление. В состоянии месмерической усыпленности размышление и заключение, причина и следствие, соприсутствуют. В моем естественном состоянии с исчезновением причины остается только следствие, и, быть может, лишь частично.
Эти соображения заставляют меня думать, что за целым рядом искусно поставленных вопросов, обращенных ко мне в то время, как я буду подвергнут месмеризации, могут последовать любопытные ответы. Вы часто наблюдали состояние глубокого самопознания, выказываемое месмерически усыпленным, – обширное знание, которое он обнаруживает относительно всех пунктов, касающихся самого месмерического состояния; из этого самопознания могут быть извлечены указания для составления правил целого катехизиса.
Конечно, я согласился сделать опыт. Нескольких пассов было достаточно, чтобы мистер Ванкирк погрузился в месмерический сон. Его дыхание немедленно сделалось более спокойным, и он, казалось, не испытывал больше никаких физических страданий. Между нами произошел следующий разговор. В. будет означать в диалоге пациента, П. – меня.
П. Вы спите?
В. Да нет; мне хотелось бы спать более крепким сном.
П. (После нескольких новых пассов.) Теперь вы спите?
В. Да.
П. Как вы думаете, чем кончится ваша теперешняя болезнь?
В. (После долгого колебания и говоря как бы с усилием.) Я должен умереть.
П. Мысль о смерти мучает вас?