Кристалла на груди вспыхнул серебром – воздушная магия вырвалась на волю, обнимая тело. Но этого оказалось слишком мало, чтобы удержать меня на краю скалы.
Слишком тяжелая, слишком неопытная, слишком уставшая.
Нога соскользнула с уступа, выбив носком туфли каменную крошку. И…
Вниз.
Страшно не было – на чувства не осталось сил.
Только обреченное смирение и ветер в ушах.
Я закрыла глаза.
Удар.
Ш-шур-рх.
Жгучая соленая вода хлынула через нос и рот в пересохшее горло.
И это вернуло меня к жизни.
Вынырнув из забытья, я закашлялась, отплевываясь от заполнившей рот едкой горечи. Перевернулась на живот и почувствовала под ладонями и коленями мелкий песок. Берег был совсем близко.
Небо, еще недавно затянутое предрассветной мглой, полыхало огнями заката. Похоже, море целый день мотало меня по мутным скалистым бухтам, чтобы, наигравшись, выбросить на заброшенном песчаном пляже. Я должна была погибнуть – умереть, разбившись о скалы, захлебнуться, насмерть замерзнуть в холодной воде. Но почему-то не разбилась, не утонула и не замерзла.
Хотя с последним… можно было поспорить.
Но главное, я все еще была жива.
Я дернулась, терзая измученное неподвижностью тело. Наконец одеревеневшие мышцы поддались, и вместе с движением пришла боль. Спина ныла, голова раскалывалась, запястье распухло и горело. Я застонала, но вместо звука вышел какой-то надсадный хрип.
И все равно я упрямо поползла дальше, стиснув стучавшие от холода зубы.
Дальше, выше.
Пляж – тонкая полоска берега, огражденная скальными уступами, – не был пуст. Первое, что я увидела, поднявшись на ноги, – полузасыпанная песком накренившаяся лодка. И что-то потянуло туда – то ли чутье, то ли надежда, то ли едва слышный призрачный зов. Пусть я не умела грести и ходить под парусом – все равно.
Прочь, прочь, прочь отсюда. А потом…
Лорд Хенсли. Лорри. Спасение.
Не помня себя от радости, я бросилась к лодке, но, приблизившись, с разочарованием обнаружила, что днище раздроблено в щепки. На палубе, больше похожей на гору досок, валялось бесполезное весло. Парус, вырванный вместе с мачтой, украшал ближайший скальный выступ, точно снежная шапка. А в прибое спиной вверх покачивался… покачивался…
Меня вывернуло на песок водой и желчью. Я сжала губы, в надежде сдержать новый спазм, но не вышло. И забыть увиденное тоже… не получалось. Даже сквозь зажмуренные веки я видела жуткое вздувшееся тело мужчины с серой, как рыбья чешуя, кожей. И запах, совсем не похожий на запах моря…
Я вновь согнулась пополам, сплевывая горькую слюну.
Нужно было уходить. Бежать прочь от утопленника и разбитого судна. Но что-то держало, мешало отвернуться. Тянуло, почти против воли… ближе, ближе…
Волна, коснувшись носка грязной туфли, послушно отхлынула прочь, открывая взгляду то, что до этого пряталось между скал.
Белое платье, идеально сидящее по фигуре.
Волосы… я так любила расчесывать их, создавая подсмотренные у городских модниц красивые прически. А теперь косы расплелись, окутав тело каштановым облаком…
Пряди качнулись, открывая лицо.
Не тронутое тленом, будто замершее в прозрачной глыбе льда. Тихое. Неподвижное.
Мертвое.
Мэрион, моя Мэрион.
Мертвая.
Глава 16
Мертвая.
Бум.
Мертвая.
Бум-бум.
Мертвая.
Бум-бум-бум.
Мое сердце билось все чаще и чаще, будто вдруг решило, что может делать это за двоих. Как будто верило, что могло вдохнуть жизнь в холодное тело Мэрион, которое вода, родная стихия сестры, словно нарочно сохранила нетронутым в ожидании моего прихода.
Нет.
Нет.
Разумом я понимала – все кончено, кончено, кончено! – но сердце упрямо отказывалось верить. Оно, казалось, стремилось вырваться из груди и растопить лед, сковавший юное прекрасное тело. Зажечь румянец на бескровных щеках, заставить глаза распахнуться и засиять глубокой, насыщенной синевой, а губы – растянуться в привычной саркастичной улыбке. Вернуть мне сестру. Воссоединить нас.
Но прозрачная холодная гладь воды разделила нас окончательно и бесповоротно. Лицо Мэрион, неподвижное и застывшее, стало восковой маской.
Последней маской сбежавшей невесты.
Неправильной, лживой и фальшивой, как и все на этом про́клятом богами Дворцовом острове.
Нет.
Нет.
Нет.
В это мгновение мир перед глазами перестал быть цельным. Все раскололось на разрозненные фрагменты. Белая морская пена. Белые кружева на дорогом платье, не тронутые песком и морем. Белая кожа, будто навсегда застывшая под тонкой коркой льда. Белый мертвый камень силы с трещиной посередине.
Я не могла заставить себя сделать шаг, приблизиться, протянуть к сестре дрожащую руку. Проникнуть сквозь толщу воды и дотронуться до холодной шеи, окончательно и бесповоротно признавая – все кончено.
Мэр не вернется.
Не будет больше писем, поддержки и утешения, не будет надежды на скорую встречу. Украденные драгоценности, тайная любовь, новая счастливая жизнь – все оказалось ложью. И только Дик-конюх, кажется, был настоящим – сквозь пелену в глазах я различила на плечах утопленника обрывки темного камзола, какие носили слуги в Доме удовольствий герцога Голдена…
Размокшие туфли утопали в скользком илистом песке. Пропитанная водой и солью ткань нижней рубашки прилипла к телу, раздражая горящую, покрытую вспухшими царапинами кожу. Бросало то в жар, то в холод. До обожженной руки было больно дотрагиваться.
Но разве это имело значение? Разве что-то в этом мире еще имело значение?
Мэрион умерла.
Умерла.
Хотелось кричать, срывая горло, о несправедливости и жестокости богов, забравших у меня Мэр. Как же жить, когда половина сердца вырвана из груди, утеряна безвозвратно? Как жить, когда не осталось рядом той, которая всегда давала мне цель, смысл, заставляла двигаться и стремиться к чему-то большему? Все, что при рождении досталось Мэр, ушло вместе с ней, и я как никогда чувствовала себя пустой. Механической куклой со сломанной пружиной. Марионеткой с оборванными нитями, которых уже никогда не коснется рука кукловода.
Кто я такая – без наставлений Мэр, без семьи, без поддержки, лишенная работы и единственной подруги?
Никто.
Мертвая.
Такая же, как и Мэр, разве что сердце зачем-то еще билось в груди…
Пока.
Я запрокинула голову, до рези в глазах вглядываясь в равнодушное небо, яркое, полыхающее кроваво-алым, точно в насмешку над тем, что мир для меня в одночасье потерял все краски.
Из горла вырвался сдавленный крик. Кулак в бессильной ярости врезался в воду, подняв соленые брызги. Я замахнулась, чтобы ударить еще раз, выплескивая жгущее изнутри отчаяние и боль, но последнее движение выпило из меня все силы. Колени подогнулись, лишая тело ненадежной опоры. Голова закружилась. Мир перед глазами поплыл.
Я сделала несколько неверных шагов, пытаясь удержать равновесие, и вдруг оказалась совсем рядом с Мэр.
Медленно-медленно я потянулась к сестре. Погладила холодную бледную щеку, скользнула пальцем вдоль контура золотой цепочки, охватывавшей тонкую шею, где синела под кожей навсегда застывшая вена. Горло сдавило.
– Эверли…
Голос – такой родной, знакомый и вместе с тем непривычно пустой, безжизненный, прозвучал тихим эхом.
Пальцы, едва коснувшиеся погасшего кристалла, дрогнули. Я замерла по пояс в воде, боясь и одновременно отчаянно желая поверить в реальность чужого присутствия. Мой взгляд был прикован к неподвижному лицу Мэр, и я видела, что ее губы не шевелились. Но голос… это был ее голос.
Мэр, моя Мэр говорила со мной.
Как?
Волна лизнула ладонь и рассыпалась на тысячи брызг. А я, набравшись храбрости, подняла взгляд и увидела перед собой призрачную фигуру, сотканную из тумана и соленых капель. Сквозь полупрозрачное тело водного духа тускло просвечивала бухта, и лишь глаза – два ярких драгоценных сапфира – смотрели на меня с всепоглощающей нечеловеческой тоской.
– Мэр! – Голос, хриплый и чужой, сорвался. – Как это возможно? Мэрион…
Она не услышала. Она говорила о своем.
– Представляешь, я думала, самое сложное – это попасть ко двору. – Полупрозрачные губы искривились. – Как же мало я знала…
Дух рассмеялся страшным потусторонним смехом, от которого по спине пробежал холодок.
Хотя… стоя над телом сестры и разговаривая с морской пеной, мне ли было бояться безумия?
Нет.
– Эверли… – Все такие же синие, но уже неживые глаза печально посмотрели на меня… нет, сквозь меня. – Прости. Я лишь хотела вернуть то, что было у нас украдено. Деньги, статус, уважение в обществе, которое мы, дочери аристократического рода, уходящего корнями к первым магам Айоны и Варравии, заслужили по праву рождения. Если бы судьба распорядилась иначе, нас, леди Эверли и Мэрион Митчелл, наследных владетельниц графства Эльсекс, принимали бы при дворе как равных.
Я слышала это столько раз.
«Ах Эв, если бы мама не отреклась от нашей семьи… Если бы айонские Митчеллы были живы, а Эльсекс не стал частью Южного Айлеса, отошедшего во владение герцогу Голдену, только представь себе, какой прекрасной была бы наша жизнь!»
Мэр грезила этим счастливым «если» и была готова на все, чтобы вновь стать частью высшего света. А я поддерживала ее, не задумываясь, что не всякая цель оправдывает средства.
Если бы только я знала, к чему это приведет. Если бы вмешалась раньше…
Призрачная Мэр вздохнула:
– Ты, наверное, хмуришься. Ох как бы я хотела увидеть тебя еще раз, хотя бы раз. Но… – Сотканная из тумана рука скользнула по моему лицу, оставив на щеке горячую соленую дорожку. – Нет. Из этой ловушки мне уже не выбраться. Джеррард обещал помощь, но цена его лживым словам – продажный слуга да дырявая лодка. Может, и последнее письмо, что я получила от него, – еще один обман. Не удивлюсь. Чем больше я узнаю, тем шире становится паутина лжи, которой опутана Айона.